— Расслабься, шлюха, ты же любишь, — прошипел кто-то ей в ухо.
И вошёл. Медленно, с непреодолимой силой, разрывая. Боль была ослепительной, белой и горячей. Она завизжала, захлёбываясь на члене во рту. Но боль, достигнув пика, стала трансформироваться. В странное, невыносимое, полное ощущение. В чувство абсолютной, тотальной заполненности. Теперь её использовали в три отверстия одновременно.
Это было слишком. Это было за гранью. И именно поэтому — идеально. Её сознание поплыло. Оно отключилось от позора, от грязи, от количества мужчин. Оно сосредоточилось только на ощущениях. На ритме. На физике.
Они менялись. У рта была самая быстрая очередь. Каждый хотел почувствовать её глотку, её язык, оставить в её рту свою смазку, плюнуть на её лицо для лучшего скольжения. Её челюсть ныла, губы онемели, горло было в огне. Но она работала. Она сосала с каким-то запредельным, механическим усердием. Она заглатывала глубоко, когда чувствовала, что парень близок, чтобы он кончил прямо в её пищевод. Некоторые вынимали в последний момент и поливали её лицо или грудь. Она ловила ртом струи, пыталась проглотить, давилась, и это возбуждало их ещё больше.
В киске и в заднице ритм был медленнее, но глубже. Её тело стали использовать как единый слаженный механизм. Пока один входил спереди, другой выходил сзади. Они нашли ритм, при котором она постоянно была заполнена, и волны удовольствия (теперь уже чистейшего, животного, лишённого всякого контекста удовольствия) накатывали на неё одна за другой, не давая опомниться.
В какой-то момент она перестала понимать, чей член где находится. Всё смешалось в единую симфонию грубого трения, хлюпающих звуков, стонов мужчин и её собственного прерывистого, хриплого дыхания в редкие секунды, когда её рот был свободен. Её тело было покрыто потом, слюной, смазкой и уже высохшими пятнами старой спермы. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, пахнущим сексом в его самой примитивной, биологической форме.
Она кончала. Не один раз. Судорожные, молчаливые оргазмы, сотрясавшие её изнутри, когда особенно удачный толчок бил прямо по точке G, или когда член в её заднице достигал невероятной глубины. Она плакала, но слёз уже не было видно — лицо было мокрым от всего подряд.
Последним, как и полагается режиссёру, снова был Георг. К тому времени она уже лежала в полной прострации, взгляд остекленевший, тело извивалось в мелких, непроизвольных судорогах. Он снова встал у её лица, взял её за волосы и заставила принять его в рот последний раз. Он трахал её рот долго и жёстко, глядя в её пустые глаза, пока не кончил. Он не стал вынимать. Он заставил её глотать, держа за голову, пока его пульсации не стихли.
Потом он вышел. Вытерся о её щеку. Оглядел своё творение.
Диана лежала неподвижно. Разрушенная. Использованная до самого дна. Тринадцать мужчин, тяжело дыша, отходили, застёгивая ширинки, закуривая. В комнате повисло гулкое, усталое молчание, нарушаемое только её хриплым, прерывистым дыханием.
Никто не помогал ей подняться. Никто не предлагал воды или полотенца. Она была отработанным материалом. Концерт закончился. Зрители расходились.
И только её палец, на котором по-прежнему блестело тонкое золотое обручальное кольцо, лежал неподвижно на липком паркете, единственное чистое место на её грязном, осквернённом теле.
Глава 5: «Банановый коктейль»
Время в кабинке потеряло смысл. Оно застыло в густом, спермическом тумане. Диана лежала на полу, слушая, как мужчины, тяжело дыша, возвращаются за стол, перешептываются, чокаются рюмками. Звуки доносились будто из-за толстого стекла. Её тело было картой, на которую нанесли все мыслимые и немыслимые маршруты. Каждая мышца ныла, каждое отверстие пылало огнём растяжения и трения. Между ног было мокро от смеси её соков, смазки и чужих
По реке плывет она - наша юная конча