— Когда это было? Он и не помнит. Я для него просто женщина, он и раньше никогда особых родительских чувств не питал, а в молодости домогался — лапал, в трусы лез. Но я не далась. Сбежала!
Арсений помолчал, потом шагнул ближе, голос тише:
— Давай и сейчас сбежим! Ну его на хер! Проживём как-нибудь, мам. Уедем в город, в общагу твою, работу найдём.
Она покачала головой, схватила его за руки — крепко, отчаянно:
— Нет, Арсений, ничего у нас нет, и мы никто. Одна надежда — дедовское наследство получить! Дом, ферма, деньги... Ради этого терплю. Ради нас.
Он посмотрел на неё долго — в глазах боль, злость, и что-то ещё, тёмное, как у деда. Потом кивнул криво, отвернулся к окну:
— Ладно, мам. Терпи... Ради нас.
А внизу, на кухне, отец уже звал хрипло: "Машка, кофе остыл! Иди помоги мне!"
И она пошла вниз, ноги тяжёлые, рот всё ещё со вкусом спермы, а в душе — стыд, ревность, и эта надежда на наследство, что держала её здесь, в паутине, крепче любых цепей...
По вечерам теперь, она уже ждала этой сцены — не признаваясь себе, но ждала... С каким-то тягучим, постыдным предвкушением, что саднило внизу живота. День проходил в суете: уборка, готовка, ферма шумела за окном. Арсений то спал с похмелья, то слонялся по двору. А ближе к закату отец звал — голосом хриплым, но властным: "Машка, помоги в ванную, дочка". И она шла, ноги сами несли. Сердце колотилось, как в юности, перед экзаменом, которого боялась. Ванная была жаркой, пар от горячей воды стоял столбом. Джакузи, как всегда бурлило тихо, подсветка синяя мерцала по кафелю. Она раздела его привычно уже, рубаха, штаны, трусы и он остался голый. Крепкий ещё, поджарый, несмотря на годы и гипс: плечи широкие, грудь волосатая. Седой ёжик, живот плоский от крестьянской жизни. А между ног — то, что теперь не давало ей покоя: крупная стоячая елда, толстая, с тяжёлой головкой, что темнела и блестела, и под ней яйца волосатые, подёргивались слегка, как живые, наливаясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать само, без неё, а между ног уже всё намокло, предательски и горячо. Стыд жёг щёки заранее, смешанный с этой дрожью, что была уже не страхом одним, а чем-то другим, томным, жадным... После утреннего минета на кухне, после того, как Арсений увидел и убежал, после Любы и всех этих дней, она знала: сегодня он продвинется дальше. И тело хотело этого, несмотря на весь ужас в душе!
— Раздевайся, дочка, — попросил он хрипло, голос низкий, властный. — Полностью. Хочу вместе с тобой в ванне быть, кожа к коже. Снимай всё, не стесняйся папку. Трусы тоже — всё долой.
Мария замерла, руки дрожали, слёзы уже наворачивались от одного приказа, но послушалась... Стянула платье через голову, бюстгальтер расстегнула торопливо, груди вывалились тяжёлые, белые, соски уже торчали, набухшие, коричневые, от одной мысли о том, что будет. Трусы хотела оставить — последний барьер, тонкие, белые, уже мокрые насквозь в промежности. Но отец потянулся рукой, схватил за край и рванул вниз сам, грубо, нетерпеливо:
— И трусы снимай, сказал же! Всё снимай, дочка, папке покажись...
Трусы упали на мокрый пол и она осталась голая, в пятьдесят один год, перед отцом. Тело не молодое, с растяжками на животе после родов, грудь обвисшая слегка, зад полный, лобок небритый, густой, щель уже раскрытая, блестящая от смазки. Он притянул её под душ — вода хлестнула горячая по
Разлитый чай