кивнул вниз, где елда торчала колом, — на тебя опять встал... Люба ушла, а он не падает, тебя давно хочет. Пососи его, милая. Рукой уже мало ему, папке ртом хочется, как она сегодня...
Слова эти, ударили Марию, как пощёчина. Ревность — внезапная, жгучая, нелепая вспыхнула внутри, как огонь от спички в сухой траве. Люба... Эта круглая, старая баба, растрёпанная, довольная, что выходила сегодня из его горницы с красными щеками и ухмылкой. Она стонала, она получала удовольствие, она глотала, а Мария, дочь родная — только рукой помогала... Терпела лапанье, щупанье и всё ради наследства. А Любке за просто так, за час стонов, за то, что подмахивала... И теперь отец хвалит, эту шлюху соседскую, а на дочь смотрит с той же похотью, но будто сравнивает?..
Глаза Марии вспыхнули, губы сжались, но он уже схватил её за затылок здоровой рукой, пальцы впились в волосы, притянул ближе, к воде, к своей стоячей елде, что пульсировала перед глазами.
— Батя... не надо... — прошептала она, но в голосе уже не только стыд, а злость, ревность жгла горло.
— Надо, дочка, надо, — хрипел он проникновенно глядя, глаза в глаза. — Ты ж моя хорошая, лучше Любы будешь. Ротик открой, пососи папке. Хочу, чтоб и ты стонала, как она.
Он прижал её голову вниз — твердо, неотвратимо, головка упёрлась в губы, горячая, солоноватая от воды и смазки. Мария сопротивлялась миг — губы сжаты, слёзы от злости на глаза, но он надавил сильнее. Пальцы в волосах сжались и она сдалась: рот открылся, елда вошла — толстая, тяжёлая, заполнила сразу, до горла почти. Вкус мужской, отцовский, тот же, что у Любы был сегодня.
— Ой, Машенька...— застонал он тихо, бедра подрагивали в воде. — Вот так... Глубже бери, языком... Лучше Любы сосёшь, ой лучше...
И она сосала — сначала зло, резко, потом медленнее, заворожённо: губы скользили по стволу, язык кружил по головке, яйца хлопали о подбородок, когда он притягивал глубже. Ревность кипела внутри — "Лучше Любы... Чтобы и я стонала..." — и тело отвечало: между ног намокло сильно, вагина сжималась, соски встали, и этот вкус, эта полнота во рту — всё кружило голову. Она стонала тихо: от злости, от ревности, от того, что делает это лучше, чем та старая баба. Отец рычал, рука в волосах направляла — быстрее, глубже... и вдруг напрягся, елда вздрогнула во рту, головка упёрлась в горло:
— Прими, дочка, прими всё... В ротик... Глотай папкину сперму, как Любка...
Она хотела отстраниться — дёрнулась, но он держал мёртво, и сперма брызнула... горячая, густая, солёная. Струи сильные, одна за другой, заполнила рот, текла по языку, по горлу. Она закашлялась, глотала вынужденно — часть проглотила, часть вытекла по подбородку, на грудь, в воду. Он отпустил наконец, обмяк в джакузи, глаза довольные, мутные:
— Хорошая моя... Лучше всех...
Мария выскочила из ванной, рот полный вкуса спермы, слёзы по лицу, платье мокрое от воды и слюны. Бросила его там, одного, в бурлящей воде, а сама побежала на кухню. Прислонилась к столу, кашляла, сплёвывала в раковину, полоскала рот водой из-под крана, но вкус остался — густой, мужской, отцовский.
Сидела потом в темноте, совершенно ошарашенная. Руки дрожали, между ног всё мокро скользило, а слёзы текли тихо — от стыда, от ревности к этой Любке, что стонала громче... От того, что сама проглотила, и тело хотело ещё, хотела быть лучше, громче, любимее. "Что ж я за тварь такая..." — шептала она, а в голове крутилось: завтра будет снова приставать... и Люба придёт опять, или
Четвёртый рассказ Вована: "Попандопуло"