нет — теперь я лучше! И ревность жгла, как огонь, не давая покоя.
На утро Мария проснулась с тяжёлой головой. Вкус спермы всё ещё стоял во рту, будто прилип навсегда. Стыд жёг изнутри, смешанный с той ревностью к Любке, что не давала покоя. Она прошла на кухню, сварила кофе, поставила на стол яичницу. Отец появился в дверях — в широких шортах, без рубахи, нога в гипсе шаркала по полу, но глаза живые, довольные, с насмешкой. Он сел за стол, налил себе кофе, глянул на неё исподлобья и вдруг усмехнулся криво:
— Ну что, блядская дочка, понравилось вчера? Сосала папке, как миленькая, а потом убежала, будто обожглась. Мать твою тоже с хуя не столкнёшь было — глотала всё, до капли, и улыбалась потом. А ты нос воротишь, будто принцесса какая.
Мария замерла у плиты, лицо вспыхнуло жаром, ложка в руке задрожала. Ревность к Любке была вчера, а теперь ещё и к матери — покойной, что лежала на кладбище, а он её вот так, подло, в грязь мешает.
— Батя... замолчи, — прошипела она, но тот только засмеялся хрипло, откинулся на стуле и сдвинул вниз широкие шорты.
Елда вывалилась сразу, уже наполовину стоячая, толстая, с набухшей головкой, яйца волосатые подёргивались.
— Иди сюда, ну давай, — поманил он рукой. — Утро доброе, дочка, помоги папке начать день правильно.
— Не надо, не сейчас! — слабо отбилась Мария, отступая к стене, но он уже схватил её за руку, притянул к себе, усадил рядом на стул.
— Хватит нос воротить, — прохрипел он, голос твёрдый, но ласковый как-то по-своему. — Всё моё — твоё, бери! Дом, ферма, деньги — всё тебе достанется, только по-хорошему будь со мной...
Она покорно пересела ближе, ноги подкосились, и склонилась над пахом отца. Рот открылся сам, елда вошла, горячая, знакомая теперь, заполнила сразу. Он положил руку на её голову — тяжёлую, горячую ладонь. Пальцы впились в волосы и регулировали движения: то глубже прижимал, то отпускал, то быстрее заставлял вверх-вниз. Губы скользили по стволу, язык по головке, слюна текла по подбородку.
— Вот так, Машенька, вот так... — стонал он тихо, бедра подрагивали. — Хорошая девочка... Глубже бери...
Она сосала покорно, заворожённо, слёзы на глазах, но тело уже привыкло: между ног намокло, вагина сжималась, соски встали. Ревность к Любе и матери жгла, но и возбуждение от этой власти его, от вкуса, от того, что "всё моё — твоё". Он кончил быстро — зарычал, рука на голове сжалась, елда вздрогнула во рту, сперма брызнула густая, горячая, струи сильные, заполнили рот, текли по горлу. Она глотала — часть проглотила, часть вытекла по губам, на шорты его. Подняла голову, озираясь. И в этот миг заметила в дверях Арсения...
Тот стоял бледный, глаза широкие, рот приоткрыт. Он смотрел молча, не шевелясь, секунду, две... потом развернулся и убежал, шаги тяжёлые по лестнице наверх. Мария вскочила, рот полный спермы, слёзы по лицу, платье в слюне. Вытерла губы рукавом и бросилась за ним, в коридор, наверх:
— Арсений! Подожди! Сынок!
Он стоял в своей комнате, у окна, спиной к двери, плечи напряжённые. Она влетела, схватила за руку:
— Умоляю, никому не говори! Никому, слышишь? Он повернулся, глаза злые, но и растерянные, голос хриплый:
— Кому я скажу, мама? Тут мы втроём?! Дед, ты, я — вся семья, сука! Давай я его прибью? — вдруг вырвалось у него, кулаки сжались.
— Посадят сынок! Не бери грех на душу! — зашептала она, прижалась к нему, руки дрожали. Он отстранился, глянул в глаза:
Сижу и горланю песни