платье поправила, вышла на цыпочках. В квартире все спали — кто на диване, кто на полу, храп, бутылки, дверь прихлопнула тихо. По улице шла, плакала, ноги не держали, до общаги добралась под утро, соседки спали, не заметили.
Потом с ужасом ждала — месячных нет, потом ещё, живот рос, а сказать никому не могла. Стыд жрал изнутри, страх: что отец узнает и добьёт словами, что подружки отвернутся, что работа пропадёт. Боялась и боялась, пока не стало слишком поздно — ребёнок шевелился уже. И родила Арсения одна, в роддоме, без отца, без поддержки. А теперь вот лежит здесь, в отцовском доме, и тот же страх, тот же стыд, только старше она. Не старая, но седеющая, а боль та же, только теперь от другого — от родного отца, что лапает, требует близости и манит деньгами. Мария повернулась лицом к стене, уткнулась в подушку, чтоб не зарыдать вслух. "За что мне это всё? — думала она. — За что?" И слезы текли тихо, солёные, в подушку, как тогда, в юности, только теперь некому было спасти, и бежать некуда.
По вечерам теперь, она уже ждала этой сцены — не признаваясь себе, но ждала, с каким-то тягучим, стыдным предвкушением, что саднило внизу живота. День проходил в суете: уборка, готовка, ферма шумела за окном. Арсений то спал с похмелья, то слонялся по двору, а ближе к закату отец звал — голосом хриплым, но властным: "Машка, помоги в ванную, дочка". И она шла, ноги сами несли, сердце колотилось, как в юности перед экзаменом, которого боялась.
Ванная была жаркой, пар от горячей воды стоял столбом. Джакузи бурлило тихо, подсветка синяя мерцала по кафелю. Она раздела его — привычно уже, рубаха, штаны, трусы и он остался голый, крепкий ещё. Поджарый, несмотря на годы и гипс: плечи широкие, грудь волосатая, седой ёжик, живот плоский от крестьянской жизни. А между ног — то, что теперь не давало ей покоя: крупная стоячая елда, толстая, с тяжёлой головкой, что темнела и блестела, и под ней яйца волосатые, подёргивались слегка, как живые, наливаясь. Мария зажмурилась на миг, взяла губку, намылила вокруг, по бёдрам, по животу, по яйцам, стараясь не касаться ствола, но руки дрожали. Отец вдруг схватил её руку — крепко, пальцы стальные, несмотря на возраст, положил ладонь на елдак, горячий, твёрдый, пульсирующий под кожей, и заставил двигать вверх-вниз, медленно сначала, потом быстрее.
— Вот так, дочка, вот так, — подвывал он тихо, голос хриплый, довольный, глаза полуприкрыты. — Хорошая моя, умница... Дрочи папке, легче мне станет...
Она не могла вырвать руку, он держал запястье мёртвой хваткой, а может, и не хотела, потому что заворожённо смотрела: как кожа скользит по стволу, как головка выныривает из кулака, красная, набухшая, как яйца подёргиваются, хлопая тихо о бедро. Это был механизм, для неё всё ещё неведомый, страшный и притягательный разом. После той ночи с азером, после родов, она так и не имела ни с кем отношений. Боялась их, как огня: тело закрылось, высохло, а мужики в городе — пьяные, грубые, или вовсе не смотрели на неё, неприметную, одинокую. И вот теперь — отец, родной, но мужчина, настоящий. С этой елдой крупной, стоячей, что отзывалась на каждое движение её руки, росла ещё и твердела. А он не довольствовался рукой, здоровой лапой потянулся к ней, схватил за грудь, прямо через платье. Пальцы впились в мягкое тело, сдавили сильно, больно и сладко разом. Мария ахнула, но не оттолкнула — тело отозвалось, соски встали торчком под тканью,
сексэкспедиция