Он рванул ворот платья, вытащил одну грудь наружу — белую, тяжёлую, с большим коричневым соском, что торчал уже, набухший. Схватил за него пальцами, покрутил, потянул, как доярка сосок коровы. Боль пронзила, но за ней — волна жара, между ног намокло, клитор заныл, бедра сами сжались. Он не унимался — другой рукой, неловко, через гипс, потянулся к заду, задрал платье, схватил ягодицу, сжал сильно, пальцы впились в мясо, скользнули между, задели трусы, мокрые уже.
— Ещё, дочка, быстрее... — хрипел он, елда в её руке дёргалась, росла, головка лоснилась смазкой. Стыд жёг щёки, слёзы наворачивались, но рука двигалась, то ли от его силы, то ли от своей слабости. А внизу у неё самой горело, вагина пульсировала, пустая, жадная, и груди ныли от его хватки, соски крутились в пальцах, боль смешивалась с наслаждением, таким, какого она не знала никогда. Он кончил вдруг — зарычал тихо, елда вздрогнула в кулаке, сперма брызнула горячая, густая, на её пальцы, на живот его. Даже на воду, струи сильные, белые, одна за другой, яйца сжались, подскочили. Вид этого: кончающий член, крупный, дергающийся, извергающий семя, как вулкан, привёл её в изумление, в шок какой-то. И сила впечатлений хлестнула по мозгу, по телу: она задрожала, глаза закатились, между ног всё сжалось, волна прошла по ней, не оргазм настоящий, но подобие — мысленный! От силы этого зрелища, от хватки его руки на груди и заду, от стыда и жара, что накопился. Она осела на край джакузи, рука в сперме, платье задрано, грудь наружу, сосок красный, ноющий. Иван Фёдорович обмяк, отпустил её, глаза довольные, мутные...
— Спасибо, дочка, — прошептал он. — Хорошая ты моя...
Мария молча поднялась, вышла, вытерла руку полотенцем, села на кухне в темноте. Ладони дрожали, между ног всё ныло, мокро, и слёзы текли не от боли, а от того, что тело предало, откликнулось, и завтра вечером будет снова, и послезавтра, и дальше... Пока не сломается совсем.
Прошло ещё несколько дней, и Мария уже чувствовала себя в этом доме как в ловушке — сладкой и горькой разом. Днём она хлопотала по хозяйству, готовила, стирала, иногда выходила во двор. Арсений, лениво ковыряясь у забора, пытался "помогать" работникам по ферме. Дед настоял, устроил его туда на подённую, - мол, "при деле будешь, Негрисосик, а то совсем размяк".
Сын ворчал, потел под солнцем, но деньги брал, а вечерами напивался с дедом. Маша слушала их пьяные голоса через стену и не спала. А по вечерам — ванная, место, которое она ждала и боялась. Она уже не сопротивлялась так яростно: мыла отца, дрочила его крупную елду, позволяла лапать себя. Груди он сам вытаскивал из платья, соски крутил, зад мял под юбкой, пока не кончал, рыча тихо и брызгая спермой на её руку. И каждый раз тело её отвечало — пизда намокала, в животе ныло... Соски вставали, а в голове крутилась одна мысль: "Что ж я за шлюха такая стала?.."
Однажды вечером, после такой процедуры, она вышла из ванной разомлевшая. Платье помятое, грудь ещё ныла от его пальцев, между ног всё влажно и горячо. А в коридоре наткнулась на Арсения. Он стоял у двери её комнаты, видимо, только что спустился вниз попить воды. Глаза красные от выпивки с дедом, но взгляд острый, цепкий. И она поняла сразу: слышал... Всё слышал — стоны деда, шорохи, её тяжёлое дыхание.
Мой грех.