на части буря самоедства, но на такие случаи у неё всегда находились нужные слова.
— Ну что, разгрузился? Полегчало теперь? - тихо спросила она, приподнимаясь на локте. - Чего приуныл? Дочь взрослая, а ты - мужчина. Всё по согласию. Никто никого не заставлял. - Оксана сделала паузу, давая словам просочиться сквозь его оцепенение. - Она теперь не просто твоя дочь, а ещё и твой союзник. Увидела тебя и приняла не как отца, а как мужчину. А ты вместо благодарности голову пеплом посыпаешь.
Она мягко поднялась с кровати, босые ноги не издали ни звука. Подошла к нему сзади, положила ладони на его напряжённые, каменные плечи. Платон вздрогнул, но не отпрянул. Её пальцы, сильные и умелые, начали медленно разминать затвердевшие мускулы, плавно и настойчиво, как она делала много лет назад после самых трудных дней в поле. Муж сначала сопротивлялся, сидел как истукан, но постепенно тело начало сдаваться, поддаваться забытому прикосновению.
— Как теперь ей в глаза смотреть? - пробормотал Платон, но уже без прежнего отчаяния.
— Смотри на неё как на женщину, которая тебе помогла. Которая тебе доверяет, - прошептала Оксана, вкладывая в голос тёплые нотки, и коснулась губами мочки уха, почувствовав знакомый запах пота и табака.
Руки её скользнули с его плеч на грудь, обвили со спины, ушли под рубаху и легли на плоский, заросший волосом, напряжённый живот. Платон медленно повернул к ней голову, глядя на изгиб бедра под тонкой тканью шёлковой сорочки. Лунный свет мягко обрисовывал контуры её тела, ещё сочного, упругого, которого муж так долго избегал. Его лицо было изрезано тенями, а глаза казались тёмными впадинами, но в них, среди стыда и растерянности, Оксана уловила оттенки чего-то иного. В них вспыхивало то самое, давно забытое, неутолённое желание.
— Не брезгуешь женой теперь? - спросила она, глядя на него прямо, без улыбки.
Ответа не последовало. Его большие ладони легли на её талию, сначала неуверенно, робко, потом сильнее, с нарастающей, долго сдерживаемой жадностью, как будто наконец прорвало плотину после долгих лет засухи. Пальцы впились в плоть сквозь шёлк, до боли сжали грудь. Всё произошло само собой, без лишних слов. Это не было страстной, безумной любовью их молодости, это было что-то другое - восстановление утерянной связи, подтверждение того, что они всё ещё мужчина и женщина, а не просто соседи по дому. Их тела, знакомые и в то же время чужие после стольких лет, заново узнавали друг друга. И когда Платон, наконец, вошёл в неё, Оксана, даже не думая притворяться, не смогла сдержать низкого вскрика. В его тяжёлом дыхании у шеи, в крепких, властных объятиях было что-то от того старого Платона, сильного и пылкого в любви, которого она когда-то знала.
Кончил он быстро, с силой прижав её к себе и издав сдавленный, хриплый стон, больше похожий на рычание. Оксана ощутила внутри себя всплеск горячей, живой влаги, и легкая, едва уловимая волна разлилась по её лону. Платон лежал на спине, положив одну руку ей на бедро в расслабленном жесте обладания. Тело его, всегда собранное в тугой узел, было размягчено, освобождено от гнетущего и отпущено на волю. Стыд и смятение, казалось, растворились в этой физической усталости, уступив место покою. Она приподнялась, намереваясь перебраться на свою кровать, но его пальцы сомкнулись вокруг запястья, удерживая рядом. Оксана медленно опустилась обратно, легла рядом, слушая ровное дыхание мужа и глядя в потолок, где лунный свет уже начал смещать узор теней. В доме стояла тишина. Глубокая, полная и мирная.
2
Месяц спустя
Первые лучи солнца, ещё робкие и косые, пробивались сквозь
Семья в рабстве