едва касаясь кончиками пальцев напряжённой плоти, отчего Платон зажмурился и издал низкий, утробный стон. Это было совсем не так, как в том домике в Заречном с продажными женщинами. Там была сухая техника и равнодушие, а здесь - настоящая, не поддельная нежность и родная кровь, которая сейчас закипала в обоих. Нина медленно склонилась, тёмная коса соскользнула с плеча, щекоча его бёдра. Когда влажные и мягкие губы впервые прикоснулись к нему, Платона выгнуло дугой. Он вцепился пальцами в её плечи, удерживая равновесие. Дочь действовала осторожно, пробуя на вкус эту новую для неё сторону жизни, а ему оставалось только снова сомкнуть веки и позволить себе окончательно провалиться в бездну, где не было ни греха, ни стыда, а только это невыносимо сладкое, запретное удовольствие.
Никакого опыта у Нины не было, но природное чутьё и женская смётка быстро подсказывали ей нужный ритм. Она обхватила основание ладонью и начала, посасывая, вбирать вершину члена в себя, плотно обжимая губами. Каждый робкий засос прокатывался по позвоночнику мурашками сладкого тока, заставляя пальцы сильнее впиваться в её нежные плечи, поощряя и направляя. В какой-то момент девичья смелость взяла верх: Нина начала двигаться быстрее и принимать глубже, то и дело прерываясь и поднимая глаза, чтобы взглянуть на него затуманенным взором. Платон уже не сдерживал стонов, воздух с шумом вырывался из легких, пока, наконец, мощная волна облегчения не накрыла с головой. Издав сдавленный вопль, он излился прямо ей в рот.
Когда последние толчки унялись, в комнате снова воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь едва слышным тиканьем настенных часов. Нина, не поднимаясь с колен, аккуратно вытерла уголок рта тыльной стороной ладони и, глядя на него, едва заметно улыбнулась, будто спрашивая, понравилось ли ему. Платон, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул. Он натянул штаны и застегнул рубаху, чувствуя себя одновременно опустошённым и чудовищно живым. Ему хотелось обнять дочь, сказать что-то ласковое, но любые слова показались бы сейчас фальшью. Платон только протянул руку, коснулся её щеки, благодаря или прося прощения, неловко встал с кровати и, покачиваясь, направился к двери.
Лунный свет едва пробивался сквозь плотные занавески, рисуя на стенах длинные причудливые тени. Оксана лежала на своей широкой кровати, вглядываясь в знакомый узор трещин на потолке, и слушала тишину дома. Тишина была звучной, полной смысла. Каждый скрип половиц за дверью, каждый приглушённый шаг в коридоре был ей понятен. Сердце стучало ровно, в холодном, отстранённом ритме. Решение было непростым, но единственно верным. Так поступает расчётливый управляющий, жертвуя малым ради целого. Нина сама подошла к ней пару недель назад, красная как маков цвет, и, уткнувшись в плечо, рассказала о своих смутных, горячих желаниях. Это был крик души. Чистый, испуганный, девчачий. Другие бы побежали к первому встречному шалопаю или, того хуже, к какому-нибудь заезжему дальнобойщику, а её девочка доверилась матери. Значит, воспитала правильно.
Она давно уже подмечала этот стыдливый, голодный взгляд, которым Платон смотрел на дочь. Ну так что ж? Лучше пусть насытится дома, раз уж Нина сама этого хочет, чем будет мотаться в тот притон в Заречном или заглядываться на кого-то в их же станице. Слухи разнесутся, потом позору не оберёшься, а дома всё тихо, по-семейному. И девушке опыт, и мужику утешение.
Дверь в спальню отворилась беззвучно. Платон вошёл, как призрак, и опустился на край своей кровати, спиной к ней. Даже в полумраке она отчётливо видела его сгорбленные плечи и опущенную голову. От него веяло густым, как смоль, отчаянием. Оксана слишком хорошо знала мужа, чтобы ждать другой реакции. Сейчас его душу разрывала
Ужин в пятницу (продолжение)