Том стоял повернувшись к стене. Глаза плотно закрыты. Руки прижаты к лицу. Он не смотрел. Не хотел смотреть. Он трясся, как в лихорадке, зубы стучали. Он слышал каждый звук: металлический щелчок креплений, скрип ремней, тихий стон матери.
Виктор взял Тома за плечо и с силой подвел его к креслу, в котором была закреплена его мать.
— Открой глаза, — раздался ровный голос Виктора.
Том не шелохнулся. Его веки были сжаты так плотно, что по краям выступили слезы. Он дрожал, как в лихорадке.
Виктор не стал повторять. Он поднес шокер к ребрам Тома. Раздался сухой треск, и Том, вскрикнув, затрясся, но глаза не открыл. Почти сразу же последовал второй разряд, в то же место. Тело Тома выгнулось от боли, его лицо исказила гримаса страдания, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.
— Прекрати! Не трогай его! — закричала Эмили, дергаясь в ремнях, ее голос был полон животного ужаса и ярости. Она видела, как дергается ее сын, и это было невыносимее любой боли, которую могли бы причинить ей самой. Ее материнский инстинкт, подавленный страхом, на мгновение прорвался наружу. И в этом крике была не только мольба, но и приказ — уже не ему, а своему сыну.
— Том! Том, открой глаза! Сделай, что он говорит! Пожалуйста, открой! — ее крик сменился на отчаянные, почти истеричные уговоры. Она понимала, что каждое неповиновение будет оплачено его болью. И это было хуже, чем ее собственная агония.
Щ-хххххххх!
Третий удар — в спину. Том рухнул на пол, задёргался, из горла вырвался хриплый, животный звук. Виктор рывком поднял его на ноги.
— Том! — Эмили рванулась в кресле, но ремни впились в кожу, не давая пошевелиться. — Открой глаза! Открой! Пожалуйста, сынок, открой! Смотри на меня! — голос её ломался, но в нём была мольба и приказ одновременно. — Я здесь! Я с тобой! Но ты должен... ты должен выжить!
Сквозь боль и страх Том слышал отчаянные крика матери. Его веки, слипшиеся от слез, медленно, мучительно разомкнулись. Он увидел. Мать. В кресле. Ноги разведены. Руки скованы. Глаза наполнены слезами, но смотрят прямо на него.
Том не закричал, не заплакал громко, а просто замер. Как будто внутри него что-то оборвалось.
Эмили смотрела на него. И в её взгляде было всё: боль, вина, любовь, отчаяние. Она хотела сказать: "Прости. Прости. Прости". Но слова были уже не нужны. Он уже все понял.
В натянутой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Тома и тяжелым дыханием Эмили, голос Виктора прозвучал с леденящей спокойной обыденностью. Он не кричал, не угрожал. Он просто задал вопрос, как мог бы спросить о погоде.
— Ну что, Том? Ты раньше видел мамину пизду?
Слова повисли в воздухе, грубые и похабные, оскверняющие саму суть связи между матерью и сыном. У Эмили перехватывало дыхание, словно от удара в живот. Ее рот открылся в беззвучном крике, а по лицу разлилась такая волна жгучего стыда, что ей показалось, будто ее кожу опалили огнем. Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но стальные упоры держали их намертво разведенными, выставляя ее сокровенную наготу перед ее сыном.
Том замер. Его мозг отказывался обрабатывать этот вопрос. Он стоял, опустив голову, горящие щеки были залиты слезами стыда и унижения. Он не мог вынести взгляд матери, не мог вынести взгляд этого мужчины. Он смотрел в пол, желая провалиться сквозь него.
— Я задал тебе вопрос, — холодно произнес Виктор, и его палец снова лег на кнопку шокера.
— Нет... — выдавил Том, его голос был тихим, надтреснутым шепотом, полным муки.
Начальница