в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах не было ни злобы, ни наслаждения. Скорее, холодное, почти академическое любопытство, как у исследователя, ставящего жестокий эксперимент над психикой.
— Ну что ж ты за мать, — произнес он тем же ровным, тихим голосом, в котором вдруг появилась фальшивая, ядовитая укоризна. — Даже не показала сыну, где он родился. Разве так можно?
Эти слова, облеченные в форму родительского упрека, прозвучали чудовищнее любого оскорбления.
Эмили закричала — но это уже не был крик протеста. Это был вопль разрываемой души.
— Ты ублюдок! Ублюдок! — вырывалось из неё, с хрипом, с кровью во рту от прикушенной щеки. — Он мой сын! Мой сын! Ты слышишь?! Не трогай его! Делай со мной что хочешь, но не трогай его!
Она рвалась в кресле, ремни врезались в запястья и бёдра, кожа уже начала стираться, но она не чувствовала боли. Была только одна мысль: стереть эти слова из его головы. Но она знала — невозможно. Они уже там. Навсегда.
Виктор сильнее подтолкнул Тома, заставив его сделать еще несколько неуверенных шагов к креслу, пока тот почти не оказался в паре сантиметров от закрепленных ног матери. Пространство между ними, прежде бывшее зоной безопасности и любви, теперь было наполнено леденящим ужасом и стыдом.
— Ну что ж, — голос Виктора сохранял свою ужасающую, бесстрастную мягкость, — сыграем в небольшую игру.
Он отошел к стальному шкафу, открыл его и выбрал из множества инструментов длинный нож с узким, отполированным до зеркального блеска лезвием. Холодный свет люминесцентных ламп зловеще играл на острие.
— Я буду показывать на часть твоего тела, — объяснил он, переводя взгляд с ее побелевшего лица на испуганное лицо Тома, — а ты будешь объяснять сыну, как она называется. И для чего нужна. Урок анатомии.
Эмили застыла, ее дыхание перехватило. Это было за гранью любого кошмара.
Виктор дал ей пару секунд на осознание, а затем добавил, постукивая рукояткой шокера по своей ладони:
— Если ответишь неверно... или откажешься... сын получит удар. Понятны правила?
Эмили не шевелилась. Только дыхание — короткое, поверхностное.
— Начнём, — сказал Виктор.
Кончик холодного стального лезвия коснулся ее соска. Эмили вздрогнула всем телом, как от ожога. Ее разум метнулся в поисках выхода, но его не было.
— Это... это грудь... — прошептала она, ее голос был хриплым и надломленным.
Виктор не двигался. Кончик ножа сильнее врезался в ее сосок. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал большего.
— Для... для кормления... — выдавила она, чувствуя, как горит ее лицо. Она смотрела на Тома, умоляя его глазами понять и простить.
Но Виктор медленно покачал головой. — Неверно, — произнес он спокойно.
Он повернулся, и быстрым, точным движением ткнул шокером в плечо Тома. Раздался щелчок, и Том вскрикнул, дергаясь и падая на колени.
— Мама! — его голос был полон боли и упрека.
Эмили зарыдала, дергаясь в ремнях. —Нет! Прекрати!
Виктор снова поднес кончик ножа к ее соску. Его выражение лица не изменилось.
— Повторяю вопрос. Как это называется, и для чего нужно?
Тишина в бункере стала еще более зловещей, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Эмили и тяжелым дыханием Тома. Она понимала, что "грудь для кормления" — это не тот ответ, который он хотел услышать. Он хотел унижения. Хотел, чтобы она сама унизила себя в глазах сына.
Ее губы дрогнули. Она смотрела на Тома, который с ужасом смотрел на нее, потирая онемевшее плечо.
— Сосок... — выдохнула она, и это слово обожгло её изнутри, как глоток кислоты. Она зажмурилась, не в силах видеть реакцию сына. — — Он...
Секс с бисексуалами