не людьми, а просто объектами. Объектами, которые должны подчиняться.
Они замерли, дрожа от холода и унижения, в нижнем белье на ледяном бетоне. Черный мешок у их ног уже был наполовину заполнен их прошлой жизнью — джинсами, футболками, носками. Казалось, это предел, дно позора, ниже которого уже некуда.
Но дно всегда оказывается глубже.
— Все, — произнес Виктор тем же ровным, бесстрастным голосом.
Эмили смотрела на него, не веря. Ее руки инстинктивно скрестились на груди, прикрывая бюстгальтер. Ее тело сжалось, пытаясь стать меньше, стать невидимым.
— Нет... — ее голос был хриплым шепотом, полным мольбы. — Пожалуйста... не заставляйте меня... не при нем.
Она смотрела на Виктора, умоляя, пытаясь достучаться до какой-то, любой, человеческой черты. Ее материнский инстинкт восставал против этого последнего, самого сокрушительного акта разрушения.
Виктор не ответил. Он медленно перевел взгляд на Тома. Его рука с шокером даже не дрогнула. Он просто смотрел на него, и этого было достаточно.
Том понял этот взгляд. Он сжался и зажмурился, готовясь к новой боли.
— Хорошо! — крикнула Эмили, ее сопротивление рухнуло в одно мгновение под тяжестью этого молчаливого взгляда. Слезы текли по ее лицу ручьями, но ее пальцы, дрожа и путаясь, потянулись за спину, к застежке бюстгальтера. Щелчок. Бретели соскользнули с плеч. Она не смотрела на сына, не смотрела на мучителя. Она смотрела в стену, пытаясь отключиться, умереть заживо, пока ее тело выполняет эти действия. Она сбросила лифчик в мешок, затем, задержав дыхание, стянула трусики. И застыла, голая, прикрывая одной рукой грудь, другой — лобок, ее тело пылало от стыда.
— Теперь ты, — сказал Виктор, глядя на Тома.
Том дрожал. Глаза были полны ужаса и стыда. Он не смотрел на мать. Не мог.
— Я... я не могу... — прошептал он.
— Снимай, — холодно и спокойно повторил Виктор.
Том, понимая, что отступления нет, начал судорожно стаскивать с себя трусы. Его худое, детское тело съежилось от холода и ужаса. Он пытался прикрыться руками, его плечи тряслись от беззвучных рыданий.
Теперь они стояли полностью обнаженные. Двое людей, лишенные не только одежды, но и последних следов того, что делало их личностями в их собственных глазах. Воздух бункера, стерильный и холодный, касался их кожи, словно отмечая их как новую собственность. Собственность Виктора.
Виктор наблюдал за ними несколько секунд, его холодный бесстрастный взгляд скользнул по их обнаженным, дрожащим телам, будто проводя окончательную инвентаризацию. Затем он так же методично повернулся к стальному шкафу и достал оттуда маленький, прозрачный полиэтиленовый пакет с zip-застежкой, точно такой, в котором обычно хранят мелкие детали.
Он подошел к Эмили и протянул ей пакет. Его голос не изменился, оставаясь ровным и деловым, будто он отдавал распоряжение на стройплощадке.
— Сережки. Кольца. Цепочку. В пакет.
Эмили, все еще пытаясь прикрыться руками, смотрела на маленький пакетик в его руке. Это была такая мелочь в сравнении со всем, что уже произошло. Но в этой мелочи заключалась последняя, крошечная частица ее самой. Сережки — подарок сестры на тридцатилетие. Простая цепочка с маленьким кулоном — она почти никогда ее не снимала. И обручальное кольцо, которое она, несмотря на развод, продолжала носить — не из-за памяти о муже, а как символ надежды, когда-то давно, на счастливую семью.
— Пожалуйста... — ее губы едва шевельнулись, но это был уже не протест, а лишь жалкий, последний лепет перед полной капитуляцией.
Виктор не двинулся с места. Он не стал угрожать, не достал шокер. Он просто продолжал держать пакет, и его молчание, его абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что его приказ будет выполнен, давили сильнее любого крика.
Как во мне родилась рабыня