Том закрыл глаза. Медленно, как будто его тянули за верёвку, наклонил голову. Его губы приблизились к правому соску. Он не дышал.
И вдруг — коснулся.
Не губами. Носом. Сначала — слегка. Потом — щекой. Он не хотел ртом. Он пытался найти другой путь.
Щ-хххххххх!
Удар — в поясницу Эмили. Она вскрикнула. Тело её подскочило в кресле, ремни впились в плоть.
— Том... — прохрипела она, слёзы текли не переставая. — Сынок... пожалуйста... ради меня... ради нас... сделай... сделай это... я люблю тебя... я всегда буду любить
Том медленно, будто падая в пропасть, открыл рот.
Сначала — коснулся языком. Как пробуют мороженое — осторожно, неуверенно. Сосок был твёрдый, набухший от холода, от страха, от прикосновений ножа.
— Возьми глубже, — сказал Виктор.
Том втянул сосок в рот. Не сосал. Просто удерживал. Губы сомкнулись вокруг ареола. Он чувствовал пульс — не свой, а её. Биение вены под кожей. Он слышал её дыхание — прерывистое, близкое к истерике.
— Эмили, — сказал Виктор. — Объясни ему, как правильно.
Она задохнулась.
— Я... я не...
Щ-хххххххх!
Удар — в плечо Тома. Он вскрикнул, но сразу взял мамин сосок снова в рот и сжал губы крепче, как будто это могло остановить боль.
— Ну — спокойно сказал Виктор.
—. ..надо... — она дрожала всем телом, голос был едва слышен, сдавленный рыданиями. — Надо... не просто держать его во рту... надо... обхватить губами плотнее... и водить... водить языком по кругу... по самому кончику... и слегка... слегка посасывать... втягивать... как... как будто сосешь конфетку... но нежно...
Пока она это говорила, её собственный сосок, обхваченный губами сына, от ее собственных слов и от прикосновений предательски налился ещё сильнее, став твёрдым и чувствительным до боли, выдавая её вопреки воле. Она чувствовала это и ненавидела своё тело за эту чудовищную, неконтролируемую реакцию.
Том начал двигать языком. Медленно. Механически. Он не чувствовал ничего, кроме стыда и тошноты. Но он делал. Потому что слышал её дыхание. Потому что знал: если остановится — ударят её.
Через минуту — Виктор коснулся его плеча.
— Теперь пососи второй, — сказал он.
Том оторвался. Сосок выскользнул изо рта, его губы были влажными. Он наклонился к левой груди. Его губы нашли сосок сразу, обхватили его. Движения его языка и губ были уже не такими робкими, он делал все как сказала ему мама: водил языком по кончику соска и слегка посасывал его. И он почувствовал как мамин сосок увеличился и затвердел.
Прошло несколько минут.
Виктор приложил шокер к шее Тома и спросил:
— Ну что, Том? Возбуждены?
Том остановился. Медленно отстранился. Губы блестели. На щеке — следы слюны и слез. Он посмотрел на соски матери. Они были набухшие, тёмно-розовые, твёрдые, как камни. Ареолы — расширены, с ясно видными пупырышками.
— Да, — прошептал он.
— А как ты понял?
— Я... чувствовал... как они... стали... больше... и твердыми.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Ты умный Том и теперь, ты будешь делать это часто.
Кончик холодного стального лезвия скользнул с её груди вниз. Он провёл им по нежной коже между грудями, прочертил линию по плоскому, втянутому от страха животу и остановился у самого начала тёмного, аккуратно подстриженного треугольника волос на её лобке. Лезвие слегка надавило на кожу чуть выше.
— Для кого подстригаешь, шлюха? — спросил Виктор тем же бесстрастным, задумчивым тоном, будто спрашивал о марке краски.
Эмили зажмурилась. Новый виток унижения, ещё более похабный и личный, переполнил её. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом на шее, но ответа не было. Только сдавленный стон вырвался из её горла.
Виктор не стал ждать. Он развернулся и быстрым, точным движением ткнул
Как мама превратилась в рабыню