Каждое слово отдавалось у нее внутри жгучим стыдом. Она чувствовала, как Том, стоявший рядом, замирает, и ей хотелось крикнуть ему, чтобы он не слушал, но она не могла.
Лицо Виктора не выражало никаких эмоций. Он просто продолжил, указывая ножом на тот же самый сосок, который под воздействием стресса, холода и унижения непроизвольно сжался, налился кровью и стал твердым.
— И как понять, что он возбужден? — его тон был все так же спокоен.
Эмили, не в силах открыть глаза, сдавленно простонала, глядя на свою собственную грудь, на этот предательский признак реакции ее тела:
— Он... он становится твердым...
Виктор медленно перевел взгляд с Эмили на Тома. Том стоял, опустив голову, его тело сжималось от стыда и отвращения.
— Что ты стоишь? — спросил Виктор, поворачиваясь к Тому. — Мама только что тебе сказала, что надо делать с ее сосками.
Том не шелохнулся. Он стоял, как статуя, дрожа изнутри. Его взгляд упёрся в пол. Он слышал, но не верил. Не мог поверить, что это произошло. Что это произносится вслух. Что это — не кошмар, а все это происходит наяву.
— Просто подойди к маме, возьми в рот сосок и пососи его, как ты делал, когда она кормила тебя молочком.
Том замотал головой, зажимая глаза, словно пытаясь исчезнуть.
— Нет! — вырвалось у Эмили. — Пожалуйста! Он мой же сын! Не делайте этого!
Виктор не стал спорить. Он просто поднес шокер к основанию шеи Тома и нажал кнопку. Тело Тома свела судорога, он громко вскрикнул и упал на колени, давясь рыданиями. Его пальцы скребли бетонный пол, ломая ногти. Он дышал судорожно, тело тряслось.
— Вставай, — сказал Виктор.
Том не мог. Его ноги не слушались. Он пытался, но падал снова.
Щ-хххххххх!
Удар — в шею. Том выгнулся, как при эпилепсии, руки разлетелись в стороны. Изо рта вырвался хриплый стон.
— Вставай, — спокойно повторил Виктор.
Эмили закричала — уже не в ярости, не в мольбе, а в абсолютном отчаянии:
— Том, пожалуйста... Сделай, что он говорит... просто сделай это...
Том медленно поднялся. На четвереньках. Потом — на колени. Он подполз к креслу. Его лицо было мокрым — от слёз, от пота, от слюны. Он не смотрел на мать. Не мог. Но его тело двигалось. Потому что выбора не было. Потому что каждый раз, когда он сопротивлялся, она кричала сильнее.
Он остановился подойдя вплотную к её коленям. Запах её кожи — пот, страх, отголосок утреннего мыла — ударил ему в нос. Но сквозь этот знакомый, почти родной аромат пробивался другой, незнакомый. Кисловато-сладкий, тёплый, влажный и плотный, как запах спелой травы после дождя. Это был запах чего-то живого и сокровенного, о чём он не имел понятия, но который почему-то заставлял его замирать на секунду, ловить его снова, не осознавая, зачем. Запах женщины. Его матери. Он поднял руку. Дрожащую. И коснулся её бедра — чтобы опереться. Пальцы соскользнули по влажной коже.
— Ближе, — сказал Виктор.
Том поднялся с колен. Его лицо оказалось на уровне её груди. Его мама сидела обнажённая полностью раскрытая перед ним.
избалованный мальчик