уха. Она сжала глаза от новой волны слез, чувствуя, как с каждым движением она погружается в ад. Щелчок застежки. Одна сережка, потом другая. Они упали в пакет с едва слышным стуком. Затем она с трудом стянула кольцо с пальца — оно застряло на суставе, и ей пришлось приложить усилие. Потом она расстегнула цепочку на шее. Кулон-сердечко упал на дно пакета поверх сережек.
Ее руки снова беспомощно опустились, пытаясь прикрыть наготу. Теперь на ней не осталось ничего. Ни клочка ткани, ни кусочка металла. Она была полностью абсолютно голая.
Виктор молча застегнул застежку на пакете и убрал его в карман. Они были готовы.
Виктор, не глядя на них, коротким жестом указал на одну из ниш, закрытую стальной массивной решеткой. Решетка с тихим скрежетом отъехала в сторону.
— Быстро. Сюда.
Его голос был лишен даже оттенка нетерпения — это была просто команда. Эмили и Том, на подкашивающихся ногах, двинулись вперед. Их обнаженные тела покрылись мурашками от холода и страха.
Как только они оказались внутри, решетка с тем же железным скрежетом задвинулась на место. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор.
Виктор молча поднял черный мешок с их одеждой, развернулся и направился к выходу. Массивная дверь бункера открылась и закрылась за ним, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой лишь жужжанием вентиляции.
Эмили, дрожа, окинула взглядом их камеру. Пространство было крошечным, почти целиком занятым тонким, потертым матрасом, брошенным прямо на бетон. В стене торчал одинокий кран, под которым виднелось сливное отверстие. В углу — чаша напольного унитаза, вмонтированная в пол. И над всем этим, на потолке, за прочной решеткой, чернели объективы камер. В каждом углу. Воздух — чистый, чувствовался слабый запах антисептика, прямо как в операционной, но под ним угадывался запах чего-то другого, от чего все тело сжималось в комок: пот, страх, моча, отчаяние. Она поняла — здесь уже были люди. Много раз. И они не выходили.
Ужас, холодный и плотный, как свинец, заполнил ее изнутри. Это был не панический страх, а глухое, беспросветное отчаяние. Это было место, откуда не уходят. Место, где человек перестает быть человеком.
Она медленно, как автомат, опустилась на колени на матрас. Том, рыдая, прижался к ней, его худое тело билось в мелкой дрожи. И тут Эмили осознала свою наготу. Жгучий стыд пронзил ее. Она не могла вынести мысли, что сын видит ее так, что этот барьер уничтожен.
— Прости... прости, солнышко... — бессвязно прошептала она и, отодвинувшись от него на несколько сантиметров, скрестила руки на груди, а затем попыталась прикрыть лоно, согнувшись и подтянув колени к подбородку. Это была жалкая, бесполезная попытка сохранить хоть тень того достоинства, того материнского образа, который был разрушен за последние минуты. Она сидела, отвернувшись к стене, трясясь от холода и рыданий, а ее сын, такой же голый и испуганный, сидел рядом, не смея прикоснуться к ней, и оба они понимали, что их мир умер. Осталась только эта клетка.
Время в клетке потеряло свой смысл. Оно текло густой, тягучей смесью страха и отчаяния. Сначала Эмили не замечала ничего, кроме леденящего холода бетона и всепоглощающего стыда. Но потом, постепенно, воздух начал меняться. Сквозь решетку вентиляции повеяло сухим, нагретым воздухом. Стало тепло. Почти жарко. Это неестественное, созданное искусственно тепло было еще одним напоминанием об их полной зависимости от воли того, кто снаружи.
Физиологические потребности, однако, оказались сильнее унижения. Сначала Эмили пыталась игнорировать давление внизу живота, сжимала ноги, отворачивалась, думая о чем-то другом. Но позывы становились все настойчивее, превращаясь в настоящую боль. Терпеть больше не было сил.
Остывший чай