Щелчок-треск. Тело Тома выгнулось, но не упал, застыв в немой судороге.
— Для кого подстригаешь? — повторил Виктор, не повышая голоса.
— Не бей его! — закричала Эмили, её голос сорвался на истерику. — Хватит! Я... для себя! Я подстригаю для себя!
Виктор медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного разочарования.
— Врёшь, — просто сказал он.
Он поднес шокер к шее Тома. Чёрный пластик коснулся кожи под ухом. Том замер, его глаза, полные ужаса, расширились. Он не дышал.
— НЕТ! — рёв Эмили был полон такой первобытной ярости и отчаяния, что, казалось, дрогнул холодный бетон стен. — Для них! Для парней! Доволен?!
Лезвие ножа всё ещё лежало на её лобке, холодное и неумолимое.
— Каких парней? — продолжил свой методичный допрос Виктор, словно и не слышал её крика.
Эмили разрыдалась, её тело бессильно затряслось в ремнях. Она смотрела на сына, на его перекошенное от страха лицо, и слова выходили обрывками, захлёбываясь слезами и стыдом:
— Никаких... Больше никого... Давно... Только... только мечты... Только в голове...
На губах Виктора, впервые за весь этот кошмар, появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. Не злая, не торжествующая. Скорее, удовлетворённая, как у учёного, получившего ожидаемый результат эксперимента.
— Не переживай, — произнёс он тихо, его голос вдруг стал почти утешающим, отчего стало в тысячу раз страшнее. — Твои мечты становятся реальностью.
Виктор схватил Тома за волосы и рывком поставил на колени прямо между разведённых бёдер его матери, так что его лицо оказалось в паре сантиметров от её обнажённой вульвы. Том не закрыл глаза. Он уже знал цену сопротивлению. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был остекленевшим, пустым, уставившимся в точку где-то на её лобке, но не опускающимся ниже.
Кончик ножа, холодный и полированный, коснулся половых губ Эмили. Он провёл им от лобка вниз раздвигая ее малые половые губы.
— А что же у нас здесь? — спросил Виктор, как учитель у доски.
Эмили вздрогнула всем телом от прикосновения стали. Её дыхание стало частым и поверхностным.
— Промежность... — выдавила она, последняя жалкая попытка сохранить хоть видимость достоинства.
Виктор медленно, с нажимом, провёл кончиком лезвия вверх, по щели между выступающими, малыми половыми губами.
— А точнее? — его голос не изменился.
Эмили замерла. Голова её бессильно опустилась на грудь. Она тихо плакала, слёзы капали на металл кресла. На сопротивление уже не было сил. Стыд прожигал её изнутри, как раскалённая кислота, выжигая всё, что оставалось от её личности. Она знала, что он требует. И знала: если не скажет — ударит его. Снова. И снова. Пока не услышит то, что хочет.
Молчание повисло, густое и тяжёлое. Виктор не стал его прерывать. Он просто поднёс шокер к шее Тома. Электроды холодно коснулись его шеи под ухом.
— Ну... — произнёс он, и в этом одном слове звучала вся неизбежность.
—. ..моя... пизда... — выдохнула Эмили, её шёпот был едва слышен, полный такого позора, что казалось, от него можно умереть.
— Громче. Не слышу, — сказал Виктор безразлично.
Она подняла голову. Её глаза, красные от слёз, встретились с пустым, отрешённым взглядом сына, который смотрел сквозь неё. В её взгляде уже не было борьбы, не было ярости. Только сломленная, бездонная покорность и боль.
— Пизда! — крикнула она, и её голос сорвался в истеричный, надрывный фальцет, отскакивая от бетонных стен. — Пизда! Пизда! Моя пизда! Ты это хотел услышать – пизда! Моя пизда!
Она кричала, будто выплёскивая этим словом всю накопленную грязь, весь ужас, всю уничтоженную невинность. И когда её голос смолк, в бункере воцарилась тишина, ещё
Новая сотрудница