— Ты... должен... чуть отодвинуть... капюшон... — прошептала она, глаза закрыты. — Чтобы... чтобы коснуться... самой головки...
Том поднял руку, положил на лобок матери, его пальцы мелко дрожали. И большим пальцем — осторожно — отвёл капюшон вверх.
Клитор открылся полностью.
Маленький. Твёрдый. Как горошина, как она сказала.
Том посмотрел на него. На это — впервые в жизни. Не на фотографии. В реальности. И сделал то, что говорила мама.
Он прижал язык к головке клитора.
Сначала — лёгкое давление. Потом — круговое движение. Не резко. Не хаотично. Он повторял то, что слышал. Медленно. Ритмично. Его слюна смешалась ее естественной влагой.
Его язык, сначала неуверенный, начал находить свой ритм. Давление стало чуть сильнее. Круговые движения превратились из робких в более уверенные, очерчивая четкий круг вокруг напряженной головки. Он почувствовал, как она пульсирует под его языком, как становится еще тверже, еще чувствительнее. Это было странно и пугающе — ощущать такую реакцию мамы.
Затем инстинкт подтолкнул его дальше. Он перестал просто водить по кругу. Он начал лизать ее вертикально, быстрыми, короткими движениями, от верхушки клитора вниз, к ее входу, и обратно. Каждое такое движение заставляло ее тело вздрагивать, едва заметно, но он чувствовал это своими губами. Его дыхание участилось, горячий воздух обжигал ее кожу.
Он поднял глаза и на секунду встретился с ее взглядом. Ее лицо было залито слезами, губы сжаты в белую от напряжения полоску, но глаза... глаза были полны такой бездонной муки, что он чуть не отпрянул. Но шокер, приставленный к его шее Виктором, и его холодный взгляд где-то сзади, были сильнее.
Том снова опустил голову. На этот раз он обхватил губами не только головку, а всю видимую часть клитора. Он начал сосать ее, мягко, подражая тому, как, как он думал, это должно быть. Одновременно кончик его языка продолжал быструю, настойчивую игру прямо по самой чувствительной верхушке.
И тут тело Эмили ответило ему так явно, что это уже нельзя было игнорировать. Глубокий, сдавленный стон вырвался из ее губ. Ее бедра, закрепленные в стальных упорах, дернулись, пытаясь сомкнуться, но были остановлены ремнями. Из ее влагалища, предательски потекла смазка, которую Том тут же почувствовал на своем подбородке. Ее запах — густой, пряный, плотный — ударил Тому в нос. Все ее тело, от кончиков пальцев на привязанных руках до дрожащих икр, напряглось в одной сокрушительной, непроизвольной волне.
Эмили издала сдавленный, прерывистый стон — звук, рождённый на стыке невыносимого стыда и чудовищного, предательского физиологического отклика. Из её влагалища, помимо её воли, потекла густая, прозрачная смазка, скользкая и тёплая. Всё её тело на мгновение окаменело в немом спазме, а затем обмякло в ремнях, будто из него вынули стержень. Осталась лишь мелкая, непрекращающаяся дрожь в мышцах, слабое эхо только что пронзившей её судороги.
А Том... Он продолжал сосать ее клитор, даже когда её тело обмякло в кресле, даже когда слёзы хлынули у него самого.
Том уже понял. Виктор молчал. А молчание — это приказ.
— Молодец, — сказал Виктор. Голос — спокойный, даже тёплый. — Смотри, твоя мама кончила. Запомни, что и как ты делал. Теперь ты будешь каждый день сосать ее клиторок.
Том медленно отстранился. Его лицо было мокрым от слез и от маминой смазки. Он не вытер лицо. Просто отполз на коленях на полшага. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Его била дрожь — не от холода, от осознания, что он сделал это, и... мама ответила.
Виктор не дал ему передохнуть.
Он подошёл ближе, опустился на одно колено рядом с креслом. В руке — всё тот же нож.
Одноклассница