Малые губы всё ещё были набухшие и распухшие от возбуждения, тёмно-розовые, слегка дрожащие после оргазма. Виктор осторожно, почти бережно, кончиком лезвия раздвинул их — сначала слева, потом справа. Движение было точным, как у гинеколога.
И открылась щелка — тёплая, влажная, глубокая. Внутри — тёмно-розовая, почти бордовая слизистая, блестящая от обильной смазки. Ниже — влагалище, слегка приоткрытое, как будто ждущее. Оно пульсировало — едва заметно, как губы после поцелуя. Из него сочилась тонкая струйка — густая, перламутровая, с лёгким отблеском.
Виктор провёл лезвием между ее губок — от клитора вниз, до самого входа.
— Ну, — спросил он, смотря на Эмили оценивающим взглядом, — поведай нам, что это? И для чего?
Эмили сидела в кресле, обмякшая, часто дыша, как после бега. Её тело ещё вибрировало от последствий оргазма — мышцы не слушались, руки были как ватные, ноги — тяжёлые. Она знала, что будет, если промолчит.
— Это... — голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Влагалище...
— И?
— Для... для члена...
— Чьего?
— Мужчин... — прохрипела Эмили.
Виктор усмехнулся. Не злобно. Удовлетворённо. Как учитель, услышав неполный, но обнадёживающий ответ.
— А что вытекает из него сейчас? — спросил он, не убирая ножа. Лезвие всё ещё лежало на нижней кромке раскрытых малых губ, где прозрачная, густоватая жидкость стекала тонкой струйкой по внутренней поверхности бедра.
Эмили закрыла глаза. Слёзы хлынули. Она чувствовала это — тепло, влажность, липкость на коже. Её тело предало её. Оно ответило.
— Смазка... — прошептала она.
— Для чего нужна смазка?
— Чтобы... чтобы не было больно... когда... когда член входит...
— А ещё?
— Чтобы... чтобы было приятно...
Виктор кивнул.
Он отложил нож на край кресла. Медленно, поднёс правую руку к её лону. Два пальца — указательный и средний раздвинули ее малые половые губы. И — вошли. Не резко. Глубоко.
Эмили вскрикнула — не от боли, а от того, что её тело приняло их. Оно было разогрето, раскрыто, готово. Пальцы скользнули внутрь легко, почти без сопротивления. Он повёл ими по стенкам — вверх, вниз, по кругу — собирая смазку, густую, тягучую, с едва уловимым сладковато-солёным запахом.
Когда он вынул пальцы, они блестели. Прозрачные, с перламутровым отливом, покрытые тонкой плёнкой её влаги.
Он поднёс их к лицу Тома.
— Оближи, — сказал он.
Том замер. Ступор, тяжёлый и плотный, как свинец, сковал его. Его взгляд упал на блестящие, влажные пальцы. Он знал. Он понимал. Все в нем сжалось в ледяной комок осознания: это взято из нее, из мамы. Из той самой влажной, темной, дырочки, к которой его только что принудили прикоснуться. Ужас не пришел волной — он накрыл его целиком, мгновенно и беззвучно, превратив в каменную статую с пустыми, остекленевшими глазами. Он не видел пальцев, он видел пропасть, разверзшуюся прямо перед ним, и понимал, что следующий шаг в нее — неизбежен.
Щ-хххххххх!
Удар — по внутренней стороне бедра Эмили. Туда, где кожа тоньше, где нервы ближе к поверхности. Она завизжала — пронзительно, как раненое животное. Тело её выгнулось в кресле, ремни впились в плоть до крови, ноги дёрнулись в подпорках.
Том не мог это вынести, он открыл рот и Виктор вставил пальцы. Оба. Глубоко.
Том задохнулся. Вкус ударил — сильнее, чем раньше. Это был концентрированный вкус его мамы: женский, плотный, с лёгкой кислинкой, как спелая слива, и металлическим привкусом
Виктор вынул пальцы.
Потом — медленно, почти ласково — провёл ими по губам Тома. Размазал смазку по верхней, потом по нижней губе, по щекам, по лбу. Том не сопротивлялся. Он просто стоял на коленях, с открытым ртом, закрытыми глазами, и с лицом, покрытым её смазкой.
Проклятый летний вечер.