влажной, обволакивающей теплоты. Влагалище Эмили, разогретое, насильственным возбуждением, приняло его с необыкновенной легкостью.
Том чувствовал как гладкие, влажные стенки, обхватывающие его со всех сторон, податливые и в то же время упругие. Они не просто окружали его член — они обжимали, плотно прилегая. Том ощутил, как мамино влагалище, все еще пульсирующее от недавнего оргазма, непроизвольно сжалась. Это был короткий, судорожный, но невероятно сильный захват — глубокая, сжимающая волна, которая прошла по всей длине его члена, заставив его яички подтянуться, и вызвавшая внизу его живота необычайно сильное ощущение наслаждения. Стенки не просто были скользкими от смазки — они были живыми, они дышали, пульсировали вокруг его члена, и каждая такая пульсация вызывала первобытные инстинкты, ему не нужно было говорить, что он должен делать, его тело знало само. Член будто набух еще сильнее.
И том полностью вошел в маму — до самого основания. Его лобок прижался к её лобку. Чёрные волосы матери — аккуратно подстриженные — коснулись его кожи. Его член — весь, до корня — исчез внутри неё.
Эмили закричала. Не от боли. От того, что её влагалище пульсировало вокруг его члена — ритмично, как сердце, с такой силой, что он почувствовал каждое сокращение. Малые губы прилипли к его лобку. Из неё хлынула новая волна смазки — густая, тёплая, обволакивающая, стекающая по ее и его бёдрам.
Виктор убрал руку.
— Видишь? — сказал он. — Ничего сложного. Ты просто вернулся в свою маму.
Виктор обхватил Тома за бёдра — ладони легли плотно, и пальцы впились в мягкую плоть, как тиски. Он не толкал. Он направлял.
— Двигайся, — сказал он. — Медленно. Вперёд-назад. Как будто... качаешься на волнах.
И он начал.
Сначала — лёгкое движение назад. Член Тома почти вышел из неё. Малые половые губы, всё ещё набухшие, дрожащие, обхватили член сына, не желая отпускать, оставляя на коже тонкую, прозрачную нить.
Потом — вперёд. Член вошёл — глубоко, плотно, до самого основания.
Шлёп — лобок Тома ударил по лобку матери.
Эмили вскрикнула. Не от боли. От ощущения — что он снова внутри, полностью, без остатка. Её влагалище сжималось вокруг него — сериями: сжалось — отпустило — сжалось сильнее. Каждое сокращение всасывало его глубже, как будто тело знало — это член её сына, и оно не хотело его отпускать.
— Сильнее, — сказал Виктор.
Том увеличил амплитуду.
Теперь член Тома почти полностью выходил из влагалища матери и затем снова входил до упора.
Шлёп. Шлёп. Шлёп.
Смазка хлынула волной — уже не прозрачная, а мутноватая, с перламутровым отливом, стекающая по бёдрам Эмили, капающая на пол. Малые губы — тёмно-розовые, распухшие — колыхались при каждом движении, то смыкаясь вокруг ствола, то раскрываясь, обнажая вход, из которого сочилась влага.
Тело Тома двигалось само, повинуясь древним инстинктам. Вдруг он вдавил себя — резко, отчаянно, как будто пытался полностью сам войти в маму. Он задохнулся. Его тело застыло. Член пульсировал — раз, два, три — коротко, судорожно. Из уретры вырвалась струйка — не мощный фонтан, как у взрослого, а тонкая, почти прозрачная струйка. Она хлынула внутрь — глубоко внутрь мамы, прямо туда, где когда-то началась его жизнь. Том застонал — коротко, хрипло, как раненый зверёк. Его ноги подкосились. Он едва не упал, но Виктор удержал его за бёдра. Том кончил.
— Видишь? — усмехнулся Виктор. — Ты вернулся.
Глава 4. Трио.
Виктор отвёл Тома к скамейке — тяжёлой, железной, с проушинами по углам и мягким, но твёрдым покрытием из медицинского винила. Том шёл, как сомнамбула: ноги подкашивались, взгляд — пустой, в глазах — только тень того, кем он был ещё
Ода Жопе