каменными глыбами под кожей. Лицо, всегда спокойное, исказила гримаса глубокого, первобытного сосредоточения. Руки, впившиеся в бёдра Эмили, сжали плоть до боли.
— Это тебе, шлюха — его голос, всегда ровный, сорвался на низкий, звериный рык.
Том, застывший в ужасе, видел всё. Видел, как тело Виктора вздрагивает в серии мощных, пульсирующих толчков. Видел, как основание его члена, плотно прижатое к промежности матери, будто набухает ещё больше. И он почти мог представить, как горячая, густая струя бьют куда-то глубоко внутрь мамы.
Потом Виктор с глубоким, удовлетворённым выдохом расслабился. Его хватка на бёдрах Эмили ослабла. Он медленно, не спеша, вытащил свой член.
Густая, белая сперма Виктора, смешанная с её смазкой и, возможно, остатками его, Тома, спермы, вылилась из ее пизды прямо на лицо Тома, на верхнюю губу, нос, щеки, закрытые веки. Том боялся пошевелиться, зная, что Виктор смотрит на него, и если пошевелится — получит удар. Он продолжал механически лизать клитор матери, а сперма все еще вытекала из влагалища матери.
Виктор некоторое время наблюдал за ними. Потом наклонился к Тому, больно схватил его за волосы и ткнул лицом в пизду матери.
— Вылижи пизду мамы начисто, это теперь твоя обязанность, поддерживать пизду мамы чистой и готовой к ебле.
Том лежал, парализованный. Он не мог пошевелиться, не мог даже думать. Он просто хотел умереть.
Тогда Виктор обошел скамью и подошел к нему с другой стороны. Том почувствовал как контакты шокера, вдавились в его мошонку.
— Скажи сыну, чтобы он вылизал твою пизду, — обратился Виктор к Эмили, его голос был спокоен, как будто он диктовал список покупок. — Иначе поджарю его яйца прямо у тебя на глазах. А потом скормлю их тебе.
Она уже не могла сопротивляться. Остался только животный, примитивный инстинкт — подчиниться, чтобы остановить боль.
— Том... — прошептала она. — Пожалуйста... вылижи... вылижи меня... Сделай это... Сделай то, что он говорит... Прошу тебя...
Том медленно приподнял голову, высунул язык, дотронулся его кончиком до половых губ матери и стал лизать. Сначала движения были механическими, робкими — лишь бы не было боли. Язык скользил по холодной, липкой коже внутренней поверхности её бедра, собирая застывающие полосы спермы. Он пытался отрешиться. Вспомнить дом, школу, солнечный свет на асфальте, всё, что было до этой бетонной могилы. Но мозг отказывался выдавать картинки. Вместо них был только вкус и запах.
Это был густой, щелочной, тяжелый запах и привкус чужой спермы. Спермы Виктора. Он был резким и доминирующим. Том чувствовал его вязкую, тягучую текстуру. Но под ним, сквозь эту чуждую горечь, проступало другое — знакомое — сладковато-солёный, глубокий мускусный оттенок маминой смазки.
Этот коктейль из жидкостей был отвратителен. Он вызывал рвотный спазм где-то глубоко в горле. Том глотал слюну, пытаясь смыть его, но вкус лишь распространялся, въедался.
Однако тело жило своей жизнью. С каждой минутой его движения, поначалу робкие и вымученные, становились... увереннее. Не осознанно. Инстинктивно.
Вместо быстрых, стыдливых движений по коже, язык начал скользить целенаправленно. Он нащупал складку, где бедро переходило в промежность — тёплую, нежную. Провел по ней кончиком языка. Потом поднялся выше, к самому источнику тепла и влаги.
Здесь, у самого входа, смесь жидкостей была гуще, горячее. Его язык, как будто против его воли, раздвинул мамины набухшие, половые губы. Проник чуть глубже, чем требовалось для «очистки». Ощутил горячую, бархатистую внутренность, всё ещё пульсирующую, всё ещё выделяющую соки. Вкус здесь был концентрированным. Горечь спермы Виктора смешивалась со сладковатым привкусом маминого возбуждения — того самого предательского возбуждения, что не угасло, а даже наоборот, такое ощущение, что усиливалось.
Летом на даче...