нарочитой демонстративностью, снова вогнал его на всю длину, доводя глухой стон в её горле до нового визгливого оттенка.
— Не отвлекайся, — прохрипел Виктор, не замедляя движения. — Соси член сына. Если выпустишь изо рта — Том получит шокером в шею.
Она задрожала. Губы сжались вокруг члена Тома сильнее. Начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, старательно, понимая, что это было условием его выживания.
— А ты, — обратился Виктор к Тому, — продолжай лизать клитор мамочки. Ни на секунду не останавливайся.
Том закрыл глаза. Он облизывал клитор круговыми движениями, как делал перед этим. Он чувствовал, как её тело пульсирует — не только от его языка, но и от каждого толчка Виктора, который врывался в неё сзади, с силой, с глухим шлепком бедер о попу его мамы. Яички — тяжёлые, набухшие — били Тома по лицу. Том попытался отстраниться, выключиться. Но Виктор каким-то внутренним чутьём уловил это и сказал.
— Открой глаза, — приказал он. — Смотри и запоминай.
Этого уже было достаточно. Том повиновался. И увидел. Член. Огромный, непохожий на его собственный. Он был толстым, пугающе толстым — таким, что, казалось, физически не мог поместиться внутрь. Ствол был тёмно-розовым, с выраженной сеткой синеватых, набухших вен, которые пульсировали под кожей, как живые корни. Головка, уже коснувшаяся входа во влагалище его мамы, была багрово-лиловой, массивной и влажной. Каждый раз, когда Виктор двигался, этот член казался Тому живым, чудовищным существом, пульсирующим неистовой, звериной энергией.
Том видел момент входа. Сначала кончик головки, мокрый и блестящий, упёрся в растянутые, розовые губы мамы. Потом — Виктор двинул бёдрами вперёд. И этот толстый, тёмный член начал медленно, но неумолимо исчезать в ней. Том видел, как малые половые губы матери, ещё влажные от его языка и спермы, растягивались, обтягивая входящую плоть, становясь тонкой, блестящей плёнкой вокруг чужого ствола. Они казались такими тонкими по сравнению с этим монстром. Член входил с лёгким, влажным звуком, сантиметр за сантиметром и её телом принимало его, пока, наконец, огромные яйца Виктора не прижались к её промежности, а основание члена не скрылось внутри полностью. Из уголков её щели, по бокам от вошедшего ствола, выступили крошечные капли её смазки, смешанной с чем-то белым — его собственной спермой.
А потом — выход. Виктор оттягивался назад. Член начал появляться из неё. Теперь он был совсем другим — блестящим, покрытым густым слоем её влаги. Она полностью облепила его, сделав кожу глянцевой, проступающей сквозь смазку. Он выходил медленно, обнажая сначала свой толстый ствол, сочащийся её внутренней влагой, затем — растянутую, розовую дырочку матери, которая, казалось, не хотела отпускать захватчика, сжимая его. Малые губы, темно бордовые обхватывали член Виктора в поцелуе. И наконец, появлялась головка — теперь блестящая и мокрая, как будто полированная изнутри её телом.
И снова — вход. Толчок. Этот блестящий, покрытый её смазкой монстр снова погружался в неё, заставляя её тело вздрагивать, а из её горла вырывался приглушённый хриплый звук. Том продолжал лизать клитор мамы.
Том не мог оторвать глаз. Его собственный член, предательски набух еще сильнее во рту матери. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог сделать, только стал сильнее и быстрее лизать клитор мамы.
Член Виктора двигался внутри неё, уже как разъярённый таран, выбивающий последние остатки воли и сопротивления. Ритм стал яростным, неистовым. Теперь это были не методичные толчки, а непрерывная, ярость. Звуки — шлепки кожи о кожу, хлюпанье растянутой плоти — слились в один животный гул, заполнивший бетонный зал.
Вдруг Виктор замер. Его тело окаменело в высшей точке напряжения. Мышцы спины и ягодиц вздулись
Егоркина сучка