перевернул на живот — лицо уткнулось в матрас. Виктор прижал его коленом к матрасу. Том не сопротивлялся. Он знал: бороться — значит будет больнее. Виктор протер кожу на ягодице ваткой со спиртом. И быстрым и точным движением он вогнал иглу в тело Тома и сделал укол.
Том вскрикнул. Его тело дёрнулось, но колено надежно прижимало его к матрасу.
— Что ты ему вколол?! — прохрипела Эмили, наконец сделав первый, судорожный вдох. Голос — разорванный, с кровью на губах от прикушенной щеки.
Виктор вынул иглу. Приложил салфетку. Крошечная капля крови проступила на коже.
— Ничего особенного, — спокойно ответил он, — просто немного тестостерона. Чтобы его дружок заработал в полную силу.
Эмили закричала. Она попыталась подняться — и снова согнулась, хватаясь за живот.
— Это же гормоны! — выдавила она, слёзы хлынули. — Ты убьёшь его этим! Это... это опасно! Это уничтожит его!
Виктор усмехнулся. Не злобно. Снисходительно.
— Нет-нет, — поверь, ты ещё скажешь спасибо за эти уколы.
Виктор закрыл решетку в их камеру, подошёл к двери. Остановился. Не оборачиваясь, тихо, добавил:
— Если завтра увижу хоть один волосок на твоём теле — твой сыночек получит шокером по яйцам и просто поверь, такого крика и таких конвульсий ты никогда в жизни не видела. Вот этого — точно. Он сделал паузу.
— Тебе следует бояться этого. А не уколов.
Дверь закрылась.
Часть 2
Глава 5. 15 секунд.
Тишина.
Она навалилась тяжело, как влажная ткань, пропитанная страхом. Том лежал на матрасе, всхлипывая, потирая место укола. Эмили подползла к нему и снова обняла. Они сели и прижались друг к другу. Том наконец позволил себе расслабиться. Он прижался лицом к груди матери, впился пальцами в её плечи, цепляясь за единственное, что ещё осталось от мира, и прошептал, почти беззвучно, с дрожью в голосе, которую невозможно было скрыть:
— Мам... больно...
Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу, и забрать взамен его боль. Она гладила его волосы, целовала в лоб, в висок, шептала слова, в которые не верила сама, но должна была сказать, потому что он — её сын, и единственное ради чего она все ещё могла думать, все ещё могла бороться.
— Всё будет хорошо, сынок... боль скоро пройдёт... мы сильные... мы выдержим... и нас найдут... обязательно найдут... мы же ехали к твоей тёте, моей сестре Клэр, помнишь? Она, наверное, уже бьёт тревогу — мы уже должны были приехать, а твой дядя Марк — он же лучший адвокат штата, у него связи в полиции, в ФБР, везде... он, наверное, уже поднял на ноги всех... уже ищут машину... уже проверяют камеры... уже едут сюда...
Она говорила быстро, не останавливаясь, как будто каждое слово — нить, которая ещё держит их над пропастью, и если замолчать — нить порвётся, и они упадут в бездну окончательно; в её голосе не было паники, только напряжённая, дрожащая надежда, искусственно поддерживаемая, как пламя в ветреную ночь.
Когда его дыхание чуть выровнялось, когда он перестал дрожать так сильно, когда его пальцы разжались, она отстранилась на сантиметр, посмотрела ему в глаза — зелёные, как её, и твёрдо сказала:
— Нам надо поесть.
— Я не буду... — прошептал он, не глядя на поднос, будто боялся, что еда — тоже ловушка, что в ней — яд, иллюзия спасения. — Я не буду есть то, что он принёс...
— Нам надо быть сильными, — сказала она, — нам надо выжить и дождаться помощи. А для этого — надо есть. Даже если противно. Даже если страшно.
Моя тайна