Зашипела гидравлика — тихо, но неотвратимо, как дыхание зверя. Тяжёлая стальная дверь бункера медленно отворилась, и Виктор вошёл. В руках — поднос. На нём — две миски: металлические, глубокие, без ручек. В них - тушёная говядина с рисом. Еда пахла домом. Тёплым, уютным, нормальным домом. Он поставил поднос прямо на матрас в нише — аккуратно, краем, чтобы не опрокинуть.
Эмили и Том всё ещё лежали на скамье в позе 69. Ее губы были всё ещё сомкнуты вокруг его члена. Его язык всё ещё между малыми губами матери. Они не останавливались. Ни на секунду. Ни на миг. Они знали: камеры видят всё.
Виктор подошёл. Остановился в полуметре. Иронично усмехнулся.
— Сынок вылизывает пизду, из которой появился на свет, а мамочка сосет его член, который недавно спустил сперму в ее пизду — сказал он. — Как же это мило.
Он потянулся к ремням. Освободил их — сначала Тома, потом Эмили. Движения были плавными, почти заботливыми.
— Давайте, быстро в камеру. Ужин готов.
Эмили попыталась встать. Ноги не слушались. Мышцы дрожали, колени подкашивались — не от слабости, а от перенапряжения: часы в одной позе, в одном ритме, с одной целью — не остановиться. Она сделала шаг — и упала. Лицом в бетон. Руки немного смягчили удар. Она не вскрикнула. Только задохнулась.
Том, шатаясь, как пьяный, подошёл к ней. Помог встать. Его пальцы коснулись её руки — и тут же дёрнулись, как от ожога.
Они пошли в нишу. Медленно. Пошатываясь. Вместе.
Сели на матрас. Спиной к стене. Друг к другу не прикасались. Но и не отдалялись.
И тут Эмили подняла голову. Взгляд — не умоляющий. Уставший. Последняя искра человеческого достоинства.
— Дай нам, пожалуйста... одежду.
Виктор расхохотался.
Не злобно. Не саркастично. По-настоящему. Громко. Так, что эхо отразилось от стен бункера.
— Одежду? — повторил он, вытирая слезу с уголка глаза. — Милая... она вам больше никогда в жизни не понадобится эта одежда.
Он подошёл к шкафу. Открыл дверцу. Вынул что-то — чёрное, компактное. Бросил на матрас. Это был триммер.
— А вот то, что вам понадобится, — сказал он, обращаясь к Эмили. — Завтра что бы этой волосни у тебя не было. Ни на лобке. Ни на пизде. Ни под мышками. Ни на ногах. Нигде. Брить тебя должен сын. Ты не имеешь права сама удалять себе волосы. Так что — учи.
Он сделал паузу. Голос стал тише. Острее.
— Если завтра на твоём теле останутся волоски... — он усмехнулся, —. ..твой сыночек получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю.
Он развернулся. Как будто что-то вспомнил. Повернулся к шкафу, открыл пластиковую коробку с синим крестом. Внутри — стерильные упаковки, ампулы в ячейках, шприцы. Он выбрал один — 5 мл, вынул ампулу — прозрачная жидкость, слегка маслянистая, янтарного оттенка. Набрал в шприц. Пальцы — уверенные, без дрожи. Воздух выдавил одной рукой, как медсестра с двадцатилетним стажем. Потом вернулся к ним в нишу.
Эмили увидела шприц в руке Виктора и сработал материнский инстинкт.
— НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! — вырвалось из неё.
Она вскочила. Не думая. Не оценивая силы. Просто бросилась вперёд — голая, дрожащая, с перекошенным лицом, с глазами, полными не слёз, а ярости, целясь в его руку, чтобы выбить шприц. Чтобы вырвать. Разбить. Уничтожить.
Виктор даже не удивился. Просто отреагировал. Левый кулак — врезался ей точно в солнечное сплетение. Эмили отлетела. ударилась о бетонную стену и рухнула на матрас, свернулась калачиком, руки прижала к животу, она пыталась ртом хватать воздух. Тело тряслось в спазме. Глаза закатились.
Настоящий экстаз