Его собственное дыхание стало частым и горячим. Он ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое откликалось. Но он не мог остановиться. Ритм задавали не его мысли, а что-то глубинное, животное, пробуждённое болью, страхом и этими самым вкусом.
Виктор повернулся к Эмили. Посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом.
— А ты, — его тон стал ледяным. — Продолжай сосать член сына. И не вздумай остановиться, пока я не прикажу тебе. Если я увижу, что вы прекратили хоть на секунду — получите. Он — по яйцам. Ты — по клитору. И не надейтесь меня обмануть. — Он медленно обвёл взглядом голые бетонные стены, где в углах, под потолком, чёрными безликими точками смотрели объективы камер. — Здесь везде камеры.
Сказав это, Виктор развернулся и направился к массивной двери бункера. Его шаги отдавались эхом по холодному полу. Он не оглянулся. Не проверил, подчинятся ли они. Он знал.
— Наслаждайтесь обществом друг друга, — бросил он через плечо, и его фигура скрылась в проёме.
Последним, что они увидели, была его прямая спина, исчезающая в тёмном проёме. Гидравлика зашипела. Массивная дверь закрылась — глухо, окончательно, как дверца сейфа, запечатывающая слиток в подземном хранилище. Щёлкнул замок. Звук был сухим, металлическим и невероятно громким в оглушительной внезапной тишине.
В бункере повисла тишина, нарушаемая только ровным, навязчивым гудением вентиляции — ровным, как пульс самой тюрьмы. Теперь это был единственный звук их мира. И под этот мерный, безжизненный гул, в полной изоляции, начался их новый цикл существования: язык сына, послушно вылизывающий мать, и её губы, обхватывающие его член.
Эмили сосала член сына и все прокручивала в голове момент похищения. "Том захотел в туалет, можно было проехать до ближайшей заправки, зачем я выключила двигатель. Почему поверила ему? Он был слишком чист. Слишком вежлив. Слишком... идеален. Как картинка в журнале. А в жизни так не бывает. Только в мышеловках."
Она вспомнила — как смотрела на его микроавтобус. "Наверное строитель", — подумала я. "И он выглядел так надежно, слишком надежно, слишком вежливо, слишком спокойно"
Она прокручивала в голове всё заново и заново:
"Надо было бежать, и звонить 911, может успела бы добежать до зоны приема и вызвать. Можно было сказать — спасибо, не надо, — остановился ли бы он тогда? Или испугался бы тащить нас в машину через дорогу. Можно было... можно было... можно было..."
И снова мысль: "он все просчитал заранее. Он знал, что она — мать. Что она не побежит, пока сын рядом. Что она согласится на всё, лишь бы его не тронули. И он знал что делал. Он был готов"
Мозг Эмили бился как раненая птица в клетке: "Теперь — выход? Камеры в каждом углу. Бетонные стены, пол потолок, наверное глубоко под землей. Сейфовая дверь. Везде камеры - все видно и наверное все записывается. Даже если бы мы попытались как-то освободиться — он увидит. Он вернётся. И тогда..."
Она вспомнила его взгляд — когда Том сосал её клитор. Не похоть. Научный интерес. Как у биолога, наблюдающего за размножающимися животными. "Он не хочет нас убить. Он хочет нас использовать."
Она закрыла глаза. И сосала. Потому что другого выбора нет. Потому что он смотрит. Потому что он вернётся. И пока она сосёт — Том жив.
Том лизал с закрытыми глазами. Он тоже видел камеры и знал, что за ними следят за каждым их движением. И если он остановится — ударят её. Сначала. Потом — его. Потом — снова её. И так, пока мама не закричит "Делай
Я вернулась в исходную точку