Виктор отсчитывал: "четыре, три, два..." — и в последний миг, когда её бёдра коснулись его лобка, он кивнул, почти одобрительно:
— Ну что ж, на этот раз вы успели.
Пауза.
— Так что следующие правила: как только у Тома встаёт член — у вас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался в пизде. И ещё одно — член нельзя вынимать из пизды, пока он стоит, разве что для смены позы.
Он посмотрел на Эмили — на её застывшую позу, на её лицо, где ни один мускул не дрогнул, где не было ни слёз, ни отвращения, ни покорности — только пустая сосредоточенность, как у человека, выполняющего жизненно важную, отвратительную процедуру, — и тихо, почти ласково, добавил:
— Что сидишь? Двигайся.
Она начала.
Медленно. Механически. Эмили приподнялась — так что бы головка чуть показалась из ее влагалища, но не вышла из него, опустилась — до упора, снова поднялась — теперь чуть быстрее, чтобы не раздражать, чтобы не провоцировать, чтобы соответствовать ожиданиям, и каждое движение было не актом секса, а ритуалом выживания: я здесь. Я подчиняюсь. Он жив. Пока я двигаюсь — он жив.
Виктор наблюдал.
— Если ещё раз услышу от тебя, что ты просишь сына закрыть глаза или отвернуться, — сказал он, голос стал холоднее, как игла, которую вводят в вену, — я вставлю ему этот шокер в анус и включу. Он не умрёт сразу. Но мучиться будет очень очень долго.
Пауза.
— И ещё одно правило: ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны ему. Доступны. Открыты. Поняла?
У Эмили не было слёз.
Их не было, потому что слёзы — это эмоция, а эмоции — это слабость, а слабость — это смерть для него; внутри неё что-то переключилось: не сломалось, нет, а именно переключилось, а перестроилось, как система жизнеобеспечения, когда основной модуль выходит из строя — включается резервный, тихий, без эмоций, без боли, без стыда, только функция, только цель, только выжить, выжить любой ценой. Эмили смотрела вперёд, на стену, на камеру, на Виктора, но в голове у неё не было мыслей — только — движение — пульс сына — дыхание — пятнадцать секунд — не закрываться — не просить — не плакать.
— Тебе все ясно? — Холодно спросил Виктор.
— Да. Всё.
Виктор стоял у решётки, опершись плечом о холодный металл. В его правой руке он держал шокер. Периодически его большой палец нажимал на кнопку — сухой, мертвый щелчок, и между медными электродами, с резким треском, рождалась и тут же гасла короткая, сине-фиолетовая дуга. Запах озона, острый и металлический, смешивался со стойким запахом пота, страха и влагалищных выделений.
Его взгляд, лишённый какого-либо сладострастия, методично скользил по сцене. Эмили, сидящая на сыне, двигалась. Не как женщина в любовном акте, а как живой поршень в отлаженном механизме. Её бёдра поднимались — медленно, с чётко выверенной амплитудой, — и на мгновение из её гладко выбритой вульвы, блестящей от смазки, показывалась влажная, тёмно-лиловая головка члена Тома. Затем она опускалась, принимая его внутрь с мягким, влажным звуком. Её живот, плоский и напряжённый, вздымался и опадал в такт дыханию, а груди, с тёмными, затвердевшими сосками, мелко подрагивали с каждым движением.
Лицо Эмили было обращено к стене. Оно напоминало маску: кожа на скулах натянута, губы плотно сжаты, глаза широко открыты и смотрят в никуда. Ни единой слезы, ни гримасы. Только абсолютная пустота. Между её ног, в месте их соединения, каждый раз, когда она опускалась, её малые половые губы, набухшие и тёмно-розовые, растягивались вокруг основания члена сына, обнажая на миг влажную,
ИДЕАЛИСТ. Мне отмщения и аз воздам