Он проверит ДНК. Он спросит: «Почему в крови 1, 2 промилле, если Эмили за рулём не пьёт?» Он найдёт несоответствия. И тогда...
Она не сказала «они придут». Она сказала:
—. ..тогда он начнёт искать по-настоящему. А до тех пор — мы должны выжить. Мы должны дождаться. Мы не мёртвые. Мы — живые. И живые — сопротивляются.
Она не обещала спасения. Она дала ему цель.
И в его глазах — страх не исчез, но появилось нечто новое: не надежда — решимость. И молчаливое «я с тобой».
Том посмотрел маме в глаза — не с мольбой, не с вопросом, а с той напряжённой концентрацией, с которой смотрят на последний маяк в тумане, и в её взгляде он увидел не страх, а уверенность, и это успокоило его.
Но тело жило своей жизнью. Его взгляд сам скользнул ниже. Не резко. Не жадно. А непроизвольно — от её губ — к шее, к ключицам, к груди — небольшой, но упругой, с розовыми сосками, слегка потемневшими от холода и возбуждения, набухшими, как спелые ягоды; по животу — плоскому, с лёгким загаром, с тонкой струйкой пота, стекающей от пупка вниз; ниже — к лобку и дальше — вниз, к раскрытым бёдрам, к самому главному.
Её пизда была открыта.
Малые губы — тёмно-розовые, набухшие, сильно выступающие из больших, как два тёплых, живых лепестка, слегка дрожащие при каждом её вдохе; между ними — щель: глубокая, зовущая, с тёмно-розовой слизистой, блестящей от влаги, слегка приоткрытая, будто ждущая — его. И в этот же миг — взрыв. Его член встал — не постепенно, а мгновенно, как пружина, освобождённая от стяжки: плотный, напряжённый, с головкой, уже багровой от прилива крови.
И в этот раз, он не стал ждать.
— Мам... у меня... опять...
Эмили не дрогнула. Она всё поняла. Ее тело отреагировало быстрее, чем она успела подумать. Эмили резко откинулась на спину, потянула его за плечи — и в тот же миг её рука нашла его член — тёплый, пульсирующий, направила его к себе, к той самой плоти, что родила его, что только что принимала его обратно. Он вошёл в нее сразу до упора, одним движением, без подготовки, без трения, потому что она уже была мокрая, готовая, ожидающая, и её тело сжало его сразу, как будто узнало, как будто радовалось, как будто говорило: ты здесь. ты жив. ты мой.
Эмили и Том ебались — не как в первый раз, не с нарастающим напряжением и страхом перед болью, а с той механической, почти отточенной синхронностью, с которой тело учится выживать в новых условиях: она обхватила его поясницу ногами, ступни сомкнулись у него за спиной, и каждым движением она вдавливала его в себя глубже, плотнее, будто пытаясь вобрать его целиком, не оставить ни миллиметра между ними, где мог бы укрыться страх или сомнение; её руки обвили его шею, пальцы впились в волосы на затылке, и она прижала его лицо к своей шее, вдыхая его запах — пот, страх, её смазку на его губах, — как будто это был единственный воздух, который ещё можно дышать, и в этом движении не было страсти, не было любви в привычном смысле, а была необходимость: держать его внутри, не выпускать, не дать шанса Виктору вмешаться.
Она говорила, не отстраняясь, не сбавляя ритма, голос — низкий, напряжённый, но чёткий, как инструкция, повторённая в сотый раз, чтобы высечь в памяти:
— Молодец, что сразу сказал. Том, всегда — умоляю — всегда, как только твой член начинает вставать, говори мне сразу. Или сам — без промедления
Секс с ножом