и снова — прыгать, двигаться, открываться, молчать, чтобы этот момент не наступил снова.
Вылизав мамину пизду до блеска — не оставив ни капли спермы, ни следа смазки, ни малейшего намёка на то, что в ней только что был член, — Том отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и лег рядом с ней на матрас, не прикасаясь, но и не отдаляясь, как будто между ними уже установилась невидимая связь, которую не разорвать даже в тишине. Они лежали так несколько минут — без движения, без слов, только дыхание, сбившееся у неё, поверхностное у него, и запах — пота, спермы, смазки, их завтрака — смешанный в один тяжёлый, липкий слой, висящий в воздухе ниши.
Потом Том повернул голову, посмотрел на неё — не в глаза, а чуть ниже, на её губы, будто боялся, что в глазах увидит то, что не сможет вынести, и тихо, почти шёпотом, с той непосредственной прямолинейностью, которая ещё жила в нем, спросил:
— Мам... а нас точно нас спасут?
Эмили не ответила сразу. Она не врала. Не утешала. Не искала правдоподобную ложь. Она чувствовала тяжесть этого вопроса буквально физически — это был как груз, который он положил ей на грудь, как последнюю надежду. Она знала: если она скажет «нет», он сломается окончательно, если скажет «да» — он будет ждать, и каждая минута ожидания без спасения будет истязанием, и она выбрала — не правду, но и не ложь.
Она перевела дыхание, не глядя на него, и её голос вышел ровным, уставшим, но не сломленным — как у человека, который ещё работает, хотя уже смертельно устал:
— Мы делаем всё, что можем. Каждую минуту. Каждую секунду. И пока мы делаем то, что должны — мы живы. А пока мы живы — есть шанс.
Она сама уже не верила в это. Но она говорила это — потому что он ещё верит. И пока он верит — она обязана говорить.
Том сказал — не дрожащим голосом, не со слезами, а с той странной, почти взрослой тишиной, с которой дети задают вопросы о смерти, когда уже чувствуют ответ, но ещё хотят услышать его от взрослого, будто слова могут изменить реальность.
— Мам... а если нас не спасут?
Эмили замерла. Не внешне — она продолжала дышать, лежать, смотреть на него. Но внутри — как будто остановились все часы одновременно.
Она вспомнила газету. GRC-3418. Женщина и её спутник погибли. 1, 2 промилле. И впервые с того момента — не задавила это.
Она медленно села, подтянула колени, но не закрылась — бёдра остались расставлены, как требует правило, — и взяла его за руку.
— Том, — сказала она, голос низкий, но чёткий, без дрожи, без слёз, — я тебе кое-что не сказала про ту страницу из газеты, что принес Виктор.
Он напрягся. Глаза — чуть шире.
— Там... была статья. Про аварию.
Она не стала смягчать.
— Они... нашли машину. Нашу машину. На дне обрыва. Обгоревшую. И объявили, что в ней были женщина и юноша и что они... погибли.
Он побледнел.
— Это... это про нас?
— Нет. Потому что наши тела там не лежат. Ты дышишь. Я говорю. Он подстроил это. Подкинул тела. Сбросил нашу машину с обрыва. Но мы — не там. Мы — здесь. И это значит...
Она сделала паузу. Посмотрела ему в глаза:
—. ..это значит — он боится, что нас найдут. Иначе зачем так стараться? Зачем имитировать смерть? Просто убить — легче. Но он не убил. Он спрятал. А спрятанное — можно найти.
Рефераты стало делать интереснее