— входи в меня. У нас только пятнадцать секунд. И ни одной больше.
Её бёдра двигались быстрее, не от наслаждения, а от тревоги, от страха, что где-то за стеной Виктор уже смотрит на часы, и в её голосе не было упрёка, не было паники — была просьба, предельно честная, предельно человеческая, потому что она больше не могла полагаться только на себя:
— Мы должны выжить. Только так. Только вместе. И дождаться, пока нас найдут. Пока вытащат отсюда.
Она не сказала если. Она сказала пока. И в этом — была вся её вера.
Они ебались — не с паузами, не с перерывами, а с той устойчивой, почти автоматической ритмичностью, с которой работают механизмы: её бёдра двигались вверх-вниз, вверх-вниз, член Тома — плотный, пульсирующий, глубоко вошёл в неё, и каждый его вход отдавался в ней не болью, а напряжением, как будто её тело превратилось в пружину, готовую выстрелить при первом же сигнале опасности.
И вдруг — он спросил, голос сорвался, но не от страха, а от того, что мысль, которая уже несколько часов копилась в голове, наконец прорвалась наружу:
— Мам... ты сказала, что в нашей машине нашли трупы женщины и юноши... а кто они?
Эмили замерла. Не физически — движения продолжились, ритм не сбился, потому что остановка — это наказание, и она знала: если сейчас она замедлится — Виктор увидит. Но внутри — всё застыло.
Она не хотела думать об этом. С самого момента, когда прочитала статью, она отгоняла эти мысли — как отгоняют мух в летний день: размахивая рукой, закрывая глаза, отворачиваясь, говоря себе: это не важно, это не про нас, это просто ложь — потому что если она подумает, если представит, что те тела — реальные, что они были живыми, что их убили, что бы положить в машину, чтобы замаскировать похищение — то она сломается. Не сейчас. Не здесь. Но позже. Когда тело устанет, когда силы иссякнут, когда страх перестанет быть фоном и станет основным звуком.
Но теперь — вопрос сына — разбил эту защиту.
Она понимала: это были те, кого Виктор похитил до них. Его предыдущие жертвы. Люди, которые не стали теми, кем он хотел их видеть. Которые не подчинились. Которые не приняли правила. И он убил их. Не из злобы. Из расчёта. Чтобы освободить место. Чтобы заменить их на тех, кто будет лучше. На них.
Мысль была не абстрактной. Она была физической: она представила — как он ведёт женщину в бункер, как она кричит, как он бьет её шокером, как она падает, как он принуждает её к тому, что делает Эмили сейчас, как она не справляется, как он теряет терпение, как убивает. И того, кто был до Тома — тоже. Потому что он не смог сделать то, что делает Том. Потому что он не захотел или не мог.
И этот ужас — не эмоция. Он был телесным. Как будто в животе раскрылся провал, и из него полезли холодные, влажные пальцы. Как будто в горле застрял ком, который нельзя проглотить, но можно только держать, пока он не перекроет дыхание окончательно.
Она знала: если скажет Тому правду — он перестанет дышать. Не буквально. Но внутри. Он потеряет последнюю опору — веру в то, что они особенные, что они нужны, что они могут выжить. А без этой веры — он не сможет выполнять правила. А без выполнения правил — он умрёт.
Поэтому она не ответила.
Просто прижалась губами к его уху, почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, и прошептала, не отвечая на вопрос:
Странная любовь...