Он кончил второй раз — прямо ей в рот, и сперма, густая, горьковатая, хлынула на корень языка.
Она не проглотила. Не выплюнула. А как будто тело решило без неё — наклонилась, взяла голову Тома обеими руками, приподняла его лицо и поцеловала его в губы — не нежно, не страстно, а глубоко, и передала ему часть спермы — тёплую, липкую, солёную — как будто делилась тем, что принадлежит им обоим, как будто говорила без слов: мы — вместе. нас не надо менять. мы — твои. мы — годные.
Виктор улыбнулся. Не злобно. Не саркастично. А удовлетворённо. Потому что именно этого он и ждал.
Виктор стоял, облокотившись о решётку, член всё ещё блестел от её слюны и спермы, но он не спешил его убирать — как будто демонстрировал: я могу начать снова в любой момент. Он смотрел на них — на мать, прыгающую на члене сына, на Тома, прижатого к матрасу, с лицом, уже покрытым её смазкой и слюной, — и сказал, голос ровный, почти деловой:
— Все же вы меня сегодня сильно расстроили. Я, как и сказал, не буду вас наказывать шокером — на первый раз. Но вот что сделаем.
Он сделал паузу. Не для драмы. Для эффекта.
— Эмили, назови минимальное количество половых актов в день, сколько вы обязуетесь выполнять ежедневно.
Он улыбнулся.
— Но сто раз подумай, прежде чем назовёшь число. Учти — вы здесь не на курорте.
Эмили продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка сейчас будет воспринята как неповиновение, как вызов, и она не могла этого допустить; её бёдра работали автоматически, а внутри — мыслительный процесс, холодный, напряжённый, как расчёт перед прыжком в воду с большой высоты.
Слишком мало — и он взорвётся. Скажет: «Ты издеваешься?», «Вы думаете, это игра?» — и тогда — шокер, яйца Тома, боль, крик, повторение, пока она не назовёт реальное.
Слишком много — и они просто не выдержат. Физически. Психически. Её пизда уже болит, мышцы живота напряжены, внутренние стенки раздражены от постоянного трения, а Том, он не может быть вечно готов, даже если Виктор колет ему тестостерон — гормоны работают, да, но тело — не машина, оно устаёт, нуждается в отдыхе, в сне, в перерывах.
Но... он все же колет. И значит, через несколько дней — через неделю — Том будет готов чаще. Будет хотеть. Будет просить.
А она? Она должна выжить. Ради сына. Даже если это убивает её изнутри.
Минимум должен быть возможным, но не провокационным. Должен показать, что она поняла серьёзность. Что она принимает условия. Что она не надеется на отдых.
Но не должен быть смертельным. Потому что если они сломаются — он заменит их. Как тех, о ком она спросила. Как тех, чьи тела лежали в их машине.
Она зажмурилась — не от боли, не от стыда, а чтобы сосредоточиться, чтобы отключить эмоции, чтобы говорить не как мать, не как женщина, а как узник, отвечающий тюремщику, который знает: от ответа зависит, будет ли завтра жизнь или смерть.
И, продолжая двигаться, голосом, лишённым интонации, но чётким, произнесла:
— Мы будем совершать минимум десять половых актов в день.
Виктор усмехнулся — не широко, не с наслаждением, а с той лёгкой, почти учтивой иронией, с которой инженер принимает первое приближение расчёта, зная, что его всё равно придётся корректировать вверх:
— Я думаю, вы способны на большее, — сказал он, голос оставался ровным, без угрозы, но с неумолимой окончательностью, — но для начала — достаточно.
Он сделал паузу, не отводя взгляда от неё, и в его глазах не было злобы —
Спасибо,мой любимый мальчик!)