Она не думала. Не колебалась. Бросилась вперёд — перевернулась, ногами к его голове, головой к его бёдрам, опустила раскрытую пизду ему на лицо и стала тереться ей — и в тот же миг, не давая Тому опомниться, не давая себе почувствовать, что она делает, взяла его член в рот — не осторожно, не постепенно, а глубоко, сразу, и начала сосать: резко, настойчиво, с полным обхватом губ, с языком, давящим на уретру. Потому что теперь — она должна доказать, что теперь она не даст им совершить ошибку — никогда.
Виктор открыл решётку, шагнул внутрь камеры, не спеша снял брюки — не бросил их, а аккуратно сложил и положил на край матраса, как делает человек, который знает: в этой комнате он — единственный, кто имеет право. Он подошёл сзади к Эмили, взял её за бёдра, раздвинул их шире, и одним резким, уверенным движением вошёл в её пизду — глубоко, до самого основания, без подготовки, без смазки, потому что она ещё была влажной от Тома, и она не вскрикнула, только втянула воздух, напрягла мышцы живота и продолжила сосать — не останавливаясь, не сбавляя ритма.
— Продолжай сосать клитор, — приказал он Тому, и голос его был не командой, а констатацией: ты и так это делаешь, просто не останавливайся.
Он начал ебать её — не с яростью, не с похотью, а с той методичной, почти механической настойчивостью, с которой прокачивают систему: вперёд-назад, вперёд-назад, с глухим шлепком бедер о ее попу, с яичками, хлестающими её по клитору и лицу Тома при каждом входе, и она чувствовала — не его желание, а контроль, физический, абсолютный, и в этом не было наслаждения, только напряжение, как будто её тело превратилось в инструмент, который должен выдержать, не сломаться, выполнить.
Она сосала член сына — глубоко, ритмично, горло сжималось, слюна смешивалась со смазкой, с остатками его прошлого оргазма, и Том, не отрываясь от её клитора, лизал — кругами, всасывая, и в какой-то момент — пульсация. Член в её рту затвердел, набух.
Паника вспыхнула — не как эмоция, а как рефлекс: пятнадцать секунд. Правило. Наказание. И она, не отпуская члена, не сбавляя ритма, собрала весь остаток сил и выдавила, голос задушен, но чёток:
— У него... у Тома... у сына встал член...
Виктор не остановился. Даже не замедлился. Просто, не глядя на неё, сказал, почти одобрительно:
— Молодец, что сказала. Соси, пока я трахаю тебя. Как закончу — у тебя пятнадцать секунд, чтобы сесть на него.
Он кончил через несколько минут — густо, горячо, с глубоким стоном, и вытащил член из неё, оставив за собой струйку спермы, текущую по её бёдрам.
Эмили мгновенно развернулась, колени в матрас, и села на Тома — не плавно, а рывком, как будто отсчитывала секунды в голове, и член вошёл до упора, и в тот же миг — перед её лицом — оказался член Виктора: толстый, блестящий от её смазки и его спермы, с каплей на головке.
Она взяла его в рот — не раздумывая, не колеблясь, потому что остановка — это наказание, и начала сосать: не для удовольствия, не для возбуждения, а для выживания, с тем усердием, с которым отрабатывают штрафные.
Виктор потрепал её по голове, как учитель, одобряющий ученика, который наконец понял урок:
— Молодец. Ты хорошая шлюшка. Я не буду сегодня наказывать вас шокером — на первый раз.
Он сделал паузу. Голос стал тише, без злобы, но с весом:
Dreams