он зажмется и просто будет не в состоянии трахать ее, и они просто не смогут выполнить норму. Ужас состоял в том, что он должен хотеть ее. Любая его неуверенность, чувство вины — это катастрофа.
Она мягко взяла его за подбородок и заставила посмотреть на себя. В её глазах не было слёз, только решимость.
— Я плачу не от отвращения, Том, — сказала она твёрдо, выдерживая его взгляд. — Я плачу от страха. За тебя. Потому что боюсь, что мы сделаем что-то не так, и он причинит тебе боль. А когда ты во мне... — она сделала небольшую паузу, стараясь подобрать слова —. .. мне приятно. Правда. Чувствовать тебя... внутри. Это тепло. Это... значит что мы живы.
Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах, полных смятения, мелькнула искра чего-то другого — не понимания, но смутной надежды, что, может быть, не всё так чудовищно, как кажется.
— А... а когда я кончаю... — он покраснел и опустил глаза, —. ..тебе тоже... не противно?
— Нет, конечно нет — поспешно ответила она без тени колебаний, гладя его по волосам. Её голос был ровным, почти убаюкивающим. — Совсем наоборот. Это значит, что ты... что тебе хорошо... и мне тогда тоже. И... и это часть тебя во мне. Это даёт нам силы. Ты даёшь мне силы, понимаешь?
Она притянула его ближе:
— Нам нельзя стесняться друг друга. Нельзя бояться. Нам надо... привыкнуть. Чтобы выжить. Чтобы он не смог нас сломать. Ты же помнишь, что будет, если мы не будем успевать?
Он кивнул, прижавшись к ней. Они сидели так некоторое время. И Том вдруг спросил с той усталой тревогой, с которой спрашивают о времени, когда уже знают: его почти нет:
— Мам... а мы успеем?
Эмили замерла, и в эту секунду её пронзил тот самый холод — острый, проникающий под кожу и оседающий в глубине желудка тяжелым свинцовым комком. Вопрос Тома повис в стерильном воздухе бункера, и за ним последовала пустота, наполненная ужасающей арифметикой. "Десять раз. Я сама сказала десять раз." В голове пронеслось: два раза уже было —. .. но Виктор сказал: считать только с нового, с момента приказа. Значит, эти два не в счёт. Значит, десять — с нуля. Сейчас.
Она инстинктивно подняла глаза к потолку, будто могла там увидеть циферблат. Часов не было. Только вечная, безжалостная белизна и красные точки камер, безмолвные свидетели. Сколько прошло времени с ухода Виктора? Полчаса? Час? До вечера, до его возвращения — шесть, может, восемь часов?
Её взгляд упала на Тома. Он сидел, поджав колени, худой, бледный, с зелёными глазами, слишком взрослыми для его лица. Его член лежал. Так он не сможет. Они не смогут. Она должна.
Стыд попытался поднять голову — жгучий, тошнотворный. Она подавила его. Стыд — это непозволительная роскошь. Эмоции — это слабость. Сейчас требовалась другое.
— Мы успеем, — сказала она без дрожи в голосе. — Но нам нельзя терять время. Ложись на спину.
Он послушно лёг, и его тело выглядело таким хрупким на грязном матрасе. Эмили перевела дыхание, внутренне собралась как перед прыжком в ледяную воду и опустилась рядом с ним на колени, она поцеловала его в живот, потом чуть ниже. Том вздрогнул от прикосновения.
— Расслабься, — прошептала она, хотя сама была напряжена как струна. — Просто почувствуй.
Её рука скользнула ниже, и ее пальцы легким, почти невесомым движением коснулись основания его члена. Кожа там была тёплой, мягкой. Она ощутила под подушечками пальцев слабую пульсацию. Медленно, она обхватила член сына — не сжимая, а просто передав ему
ПЬЕДЕСТАЛ. Вектор 5