Его глаза задержались на её груди — небольшой, упругой, с розовыми сосками, набухшими от холода и постоянного напряжения; он видел, как они дрожат при каждом её движении, как кожа вокруг ареола покрывается мурашками, и его руки сами собой поднялись, сжали её бёдра — не для помощи, а чтобы почувствовать, что она рядом, что это она, что он знает её, даже если всё остальное рушится.
— Мам... мне кажется... я скоро... — прошептал он, и она сразу поняла: он на грани.
— Давай, мой мальчик, — прошептала она, ускоряя ритм, опускаясь на него глубже, сильнее, — давай, я с тобой.
Через несколько секунд он задохнулся, его тело выгнулось, пальцы впились в её бёдра, и член пульсировал. Густая, тёплая струйка хлынула внутрь.
Эмили перевернулась на спину и сразу раздвинула ноги. Том опустился между её ног и посмотрел. Её пизда была открыта. Он сразу поцеловал ее губки провел языком между ними, собирая свою сперму, снова поцеловал. Потом стал сосать ее губки, немного оттягивая их.
Эмили положила руку на голову сына и медленно, машинально, как делала, когда он был маленьким и засыпал у неё на коленях, стала гладить его по волосам — от лба к затылку, от затылка обратно, пальцы скользили по чёрным прядям, прилипшим к коже от пота и её смазки.
И в этот жест — такой обычный, такой материнский — вдруг ворвалась мысль: что я делаю? Мой сын лижет мне пизду, а я глажу его по голове, как будто всё нормально.
Стыд ударил в грудь — не как волна, а как нож, воткнутый в сердце. Она захотела закричать. Захотела схватиться за лицо. Захотела умереть, просто перестать дышать, чтобы больше не видеть этого, не чувствовать, не быть частью этого кошмара.
Но она не шевельнулась. Не сдвинула ноги. Она запомнила слова Виктора: «не повтори судьбу тех, о ком ты спрашивала меня».
Она не знала, кем они были. Но она видела их конец — в газете, в обгоревшей машине. И она знала: они не справились. Они не стали теми, кем он хотел их видеть. И он заменили их. А теперь — она должна справиться. Вместо того чтобы убрать руку с головы сына, Эмили наоборот прижала лицо Тома к своей вульве — как последний способ сказать: мы вместе, мы подчиняемся, мы выполняем, не трогай его.
— Да, малыш... — прошептала она, голос дрожал, но в нём была решимость, как у человека, шагающего по краю крыши, — мы выживем. Мы должны.
Вылизав ее, не оставив ни капли спермы, ни намёка на запах, Том медленно отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и сел рядом с ней на матрас, прижался боком, голову опустил ей на плечо, как делал дома, когда они смотрели фильмы, и его тело, всё ещё дрожащее от напряжения и усталости, словно искало последнее тёплое место в этом мире. Эмили обвила его плечи рукой, прижала к себе, почувствовала, как учащённо бьётся его сердце, и в этом прикосновении не было стыда — только искренняя забота, как у матери, которая уже не может защитить, но всё ещё может быть рядом.
После долгого молчания, когда их дыхание немного выровнялось, Том прошептал, уткнувшись лицом в её плечо:
— Мам... тебе... противно?
Его голос был таким тихим и разбитым, что её сердце сжалось.
— Нет, солнышко. Нет, конечно. Почему ты спрашиваешь?
— Ну... я же внутри тебя... — он сглотнул, —. ..и чувствую... как ты напрягаешься, плачешь. Мне кажется, тебе плохо, гадко.
Эмили замерла. Она мгновенно поняла — если он будет думать, что причиняет ей страдание, боль,
Контр.груз