на спине, ноги всё так же расставлены, пизда открыта, влажная, Том между её ног, лицо прижато к ее плоти. Его язык давно собрал последние капли, но не останавливался. Инстинктивно, жадно, он продолжал водить им по розовой, блестящей слизистой, раздвигая пальцами её малые губы, чтобы лучше видеть тёмно-розовое, слегка пульсирующее отверстие, которое только что сжималось вокруг его члена. Он смотрел в эту дырочку, в которую только что кончил, и жгучее, животное желание смешивалось со стыдом от осознания, что это вагина его матери. И самое страшное было не в желании, а в том, что эти два чувства — вожделение и стыд — уже не могли существовать отдельно.
— Нам надо поесть, — сказала Эмили, голос был тихим, но чётким, как будто возвращала его из другого мира.
Она осторожно поднялась, взяла миски с подноса, одну протянула Тому. Они сели рядом, бок о бок. Первый кусок мяса, попавший в рот Эмили, вызвал странный шок — она почувствовала вкус. Не пепельную пустоту, как вчера и сегодня утром, а насыщенный, глубокий вкус тушёной говядины, моркови и лука, с лёгкой нотой тимьяна. Она вдруг подумала, что их обычный с Томом ужин: паста с соусом из банки, курица-гриль из супермаркета не шли ни в какое сравнение с тем, как их кормил их тюремщик и мучитель. Глоток чая согрел ее изнутри. Она ела медленно. Вдруг пришло осознание: он не готовит их к смерти, которая положила бы конец их мучениям, он готовит их к долгому, методичному использованию, и он только начал. От этой мысли у Эмили похолодело внутри — не от страха скорой смерти, а от ужаса перед бесконечностью кошмара.
Когда они поели, она взяла миски, вымыла их, и поставила на поднос обратно под решётку — ровно, точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.
Потом они сели рядом, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру. Эмили перебарывая стыд развела ноги в стороны так что бы сын мог видеть ее пизду.
Через минуту Том тихо спросил, глаза опущены, пальцы теребили край матраса:
— Мам... он сказал, что десять — это минимальное число... значит, нам надо больше?
— Да, — ответила она, не колеблясь. — Мы должны больше. Потому что он предупредил — нельзя злоупотреблять этим «минимумом». Если будем делать только десять... он может решить, что мы сопротивляемся. Что мы не годные.
Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её лону, к длинным малым губам, блестящим от влаги, к клитору, слегка набухшему.
— Значит... и сегодня нам надо ещё?
Эмили прижала его к себе — одной рукой обняла его за плечи, другой — медленно, почти невзначай — коснулась его члена. От ее прикосновения он сразу ожил. Она не стала дрочить сразу. Просто погладила — кончиками пальцев, от основания к головке, один раз, потом второй.
— Да, — сказала она, голос стал тише, но не слабее. — Мы должны делать столько, сколько сможем. Чтобы он видел, что мы подчиняемся ему, делаем то, что он приказывает.
Том не ответил. Только кивнул.
И через секунду, с той робкой прямотой, с которой задают вопрос, зная, что ответ будет болезненным, спросил:
— Мам... а почему за нами никто не приходит? Почему нас до сих пор не спасли?
Эмили замерла.
Не физически. Движение руки не прекратилось. Она продолжала дразнить его член, чувствуя, как он напрягается, как становится твёрдым, как головка набухает. Но внутри — пауза.
Сказать правду — значит сломать его, лишить надежды. Солгать - у него будут слишком большие ожидания и он сломается от разочарования.
Ах,кузен,кузен...(продолжение-2)