Остаток вечера прошел как в тумане, они соединялись снова и снова, каждый раз после соития Том вылизывал ее и они начинали новый цикл. Наконец они совсем выбились из сил и просто лежали друг рядом с другом, взявшись за руки.
Потом она сказала — тихо, почти шёпотом:
— Нам надо помыться.
Они подошли к крану. Сначала почистили зубы — непривычно долго и тщательно, с новой пастой, которая оставляла во рту резковатый, мятный холод. Потом — холодная вода по коже: сначала лицо, потом шея, грудь, живот, бёдра, ноги, спина. Вытереться было практически нечем — полотенец не было, только маленький кусочек тряпочки, размером с носовой платок, который Эмили нашла висящим на решетке, закрывающей воздуховод. Но, к счастью, в бункере было тепло, даже немного жарко.
Они легли на матрас. Эмили опустилась на спину, и Том сразу прижался к её боку, уткнувшись лицом в её шею. Его рука, неуверенно, легла ей на живот, потом медленно, будто случайно, скользнула чуть выше — и остановилась у нижнего края её груди. Эмили почувствовала его робкое, застывшее прикосновение.
Не говоря ни слова, она накрыла его ладонь своей и мягко, но решительно сдвинула вверх. Его пальцы коснулись тёплой, упругой кожи, а затем — уже твёрдого, чувствительного соска.
Том вздрогнул, но не убрал руку. Через секунду его большой палец начал двигаться — сначала почти незаметно, просто скользя по возвышению ареола, потом — осторожно, кончиком пальца касаясь самого соска. Движения были неумелыми, но настойчивыми. Эмили зажмурилась, подавляя стон, когда он слегка сжал сосок между подушечками пальцев, затем снова начал водить по нему медленными кругами.
Постепенно его движения становились всё более ленивыми, тяжёлыми от накатившей усталости. Давление пальцев ослабевало, ритм замедлялся, пока не превратился в едва ощутимое, сонное поглаживание. Его дыхание стало глубоким и ровным, горячим у неё на шее. Рука окончательно обмякла, но так и осталась лежать на её груди, ладонь теплой чашечкой прикрывая сосок, как будто охраняя последнее, что у него осталось.
Он заснул.
Эмили осталась в бодрствовании.
Она лежала, глядя в потолок, в красную точку камеры, и в её голове, как в бесконечной петле, проигрывался тот день.
Если бы мы не остановились... если бы Том потерпел... если бы я проехала до заправки... Машина уже плохо заводилась неделю — но откладывала — «завтра с утра, успею», «не так уж и срочно», «в сервисе очередь» — и теперь это «завтра» не наступило никогда.
А Виктор... он подъехал — не резко, не суетливо, а идеально: лицо, как будто сошло с обложки журнала «Надёжные люди»: спокойные глаза, лёгкая улыбка, голос — тёплый, с едва уловимой хрипотцой, будто от долгого разговора с клиентом, и акцент — не резкий, а приятный. И она поверила. Не потому что была глупой. А потому что хотела верить — в чудо, в помощь, в то, что мир ещё не сломался окончательно.
Потом мысли переключились на газету.
Марк... Он может поднять шум. Он должен. Но будет ли он бороться? Или ему удобнее будет принять версию с аварией? Экспертиза — дорого. Время — дороже. А его репутация — дороже всего. Да, он адвокат. Но чей? Не героев. Не жертв. А тех, кто платит, много, очень много платит. А они — мертвы. Или нет?
Клэр... Её родная сестра. Она должна знать: Эмили никогда не пила за рулём. Никогда. Даже бокал вина. Клэр должна убедить Марка... но... будет ли она? Клэр уже какой год никогда не звонила первой. Все их последние разговоры — о пластике, о массаже лица у нового специалиста в Беверли, о том, «как трудно найти
Пикник