— ограничиться полуправдой. Без упоминания своих сомнений в Марке — напыщенный, самовлюбленный карьерист, занятый только собой. Она не хотела, чтобы сын усомнился в последнем шансе.
— Потому что Виктор сделал всё, чтобы нас не искали, — сказала она. — Он подложил тела в нашу машину. Нашу одежду — ту, что он заставил нас снять. Полиция нашла нашу машину, наши вещи, смартфоны, часы. Они нашли обгоревшие тела — похожие на наши - и делает вывод: мы погибли.
Она сделала паузу.
— Но дядя Марк и тётя Клэр знают меня. Они не поверят в то, что я была пьяна. Особенно Клэр. Они потребует ДНК. Генетическую экспертизу. И когда поймут, что это не наши тела — тогда начнётся настоящий поиск. ФБР, полиция, все силы — будут прочёсывать каждый дом, каждый подвал.
Она сжала его член чуть сильнее, почувствовала, как он пульсирует в её руке, и добавила:
— А пока — мы должны выживать. Не раздражать его. Не провоцировать. Выполнять. Делать больше, чем требуется. Пока они не найдут след и не освободят нас.
Несмотря на разговор, несмотря на страх, несмотря на усталость — член Тома снова был готов.
Эмили легла на спину. Развела ноги в стороны. Том переступил через неё, встал на колени, направил член к входу — уже не осторожно, а уверенно, как делает человек, который знает свою роль — и сразу вошёл в неё.
Через несколько минут он, двигаясь в ней, тихо спросил:
— Мам, значит... нам надо это всё делать... и ждать, пока нас освободят?
Эмили обняла его крепче, прижала к себе, почувствовала, как его сердце бьётся в груди, и сжала пиздой его член, как будто говорила: ты здесь, ты мой, мы вместе.
— Да, солнышко, — прошептала она. — Мы обязаны выжить. И мы выживем. И дождёмся, когда нас освободят отсюда.
Они ебались — плавно, в отработанном ритме. И в этой самой предсказуемости Эмили почувствовала, как её тело начинает ей изменять. Она ощутила предательскую, влажную пульсацию глубоко внутри — признак просыпающегося возбуждения. Волна жгучего стыда тут же накрыла её с головой - это же член ее сына, но, парадоксальным образом, лишь разожгла этот внутренний огонь ещё сильнее. Её пизда судорожно сжимала член сына, по зову ее плоти, смазка обильно выделялась, и возбуждение только нарастало помимо ее воли.
И вдруг он замедлился. Не резко. Не от усталости. А остановился внутри неё, прижался всем телом, щекой — к её ключице, губами — к шее, и замер, как будто собирался с духом. Его дыхание стало поверхностным, руки слегка дрожали. Он чувствовал её влажную тесноту вокруг себя, предательский, захватывающий жар, и вопрос, который горел в нём с того утра, наконец вырвался наружу, перекрыв всё — и страх, и стыд.
— Мам... — прошептал он, почти беззвучно, и его губы, прижатые к её коже, чуть дёрнулись, — а ты... а ты... а тебе... бывает приятно?
Эмили почувствовала, как её собственное тело откликнулось на этот вопрос судорожным, горячим сжатием глубоко внутри. Он попал в самую суть — в то растущее, предательское возбуждение, которое она сама только что осознала и пыталась задавить. Но тут она поняла. Ей нужно поддержать его, дать ему ту опору, которая теперь была только в этом. Её вырвавшийся помимо ее воли ответ, перестал быть ложью.
— Да, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, но с новой, непривычной прямотой. — Да, сынок. Мне... приятно. Чувствовать тебя... внутри.... вот так.
Сказав это вслух, она словно открыла в себе последний шлюз, сдерживающий этот тёмный, влажный поток. Стыд, отчаянно цеплявшийся за остатки
Летний лагерь. День третий