Иногда они лежали рядом — без движения, без слов, только дышали, прижавшись друг к другу, и тогда Эмили, будто невзначай, клала руку на его бедро, скользила пальцами выше, к мошонке, к основанию члена, и проверяла — ещё мягкий или уже твердеет, уже напрягается; если чувствовала, что начинает вставать, не ждала, не предлагала, а просто начинала дрочить — нежно, кончиками пальцев, круговыми движениями по головке, потом вниз, к корню, пока плоть не становилась твёрдой, не пульсировала, не требовала входа.
Они почти не говорили.
Только короткие фразы — «готов?», «давай», «ты молодец» — и больше ничего.
Но с каждым разом Том вёл себя увереннее: когда она садилась на него сверху, он сразу хватал её за бёдра, впивался пальцами в плоть, помогал опускаться, направлял член ей во влагалище; когда она лежала на спине, он сам раздвигал её ноги, вставлял член до упора, не дожидаясь команды, и начинал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глубже, сильнее.
Его чувства к её телу были двойственными: с одной стороны — стыд, страх, робость, как будто он нарушает что-то священное; с другой — тяга, почти животная, к её наготе, к запаху, к тому, как малые губы блестят от смазки, как клитор набухает под его языком, как её бёдра дрожат при оргазме. Он не мог понять, что из этого сильнее — но знал: когда она рядом, когда он внутри неё, когда она говорит «да», «молодец», «не останавливайся» — он нужен.
Наконец начался десятый раз.
Эмили лежала на спине, ноги широко расставлены, пизда уже влажная, готовая. Том был в ней, член вошёл до упора, и он двигался — ритмично, глубоко. От напряжения пот стекал по его спине. Она обхватила его поясницу ногами, ступни сомкнулись за спиной, и она двигала бёдрами навстречу его толчкам, помогая входить глубже, сильнее, плотнее.
И вдруг он наклонился ниже — так, что его губы оказались рядом с её грудью. Он замер на мгновение, будто слушая голос из самой глубины. Потом, повинуясь ему, поцеловал её сосок — розовый, набухший, слегка потемневший от постоянного трения и возбуждения.
На мгновение замер.
Его губы плотно обхватили ареолу, язык прижался к соску, и он начал — глубокие, всасывающие движения, в которых было что-то первобытное. Язык кружил по твердеющему кончику, то и дело нажимая, лаская, теребя его, он облизывал, посасывал, нежно покусывал кончик, заставляя её непроизвольно выгибаться и тихо стонать. Звук был влажным, интимным, непристойно громким в тишине камеры. С каждым движением его губ, с каждым прикосновением языка к сверхчувствительному соску, по телу Эмили пробегали судороги удовольствия, смешанного с невыносимым стыдом. Он сосал её грудь с той же безошибочной, врожденной техникой, с которой делал это в младенчестве, когда она кормила его молоком. Он сосал жадно, почти отчаянно, как будто эта грудь была источником его жизни, силы, чтобы продолжать двигаться внутри неё. С каждым движением его губ, с каждым влажным звуком, доносящимся от её груди, его таз дёргался сильнее, вгоняя член в неё с новой, первобытной, животной силой.
Тело Эмили узнало, вспомнило и отозвалась на знакомое прикосновение ещё до того, как сознание успело ужаснуться. Её рука сама потянулась к его голове. Пальцы скользнули по влажным от пота волосам и мягко, но настойчиво прижали его лицо к своей груди — точно так же, как она делала бесчисленное количество раз, когда он младенцем искал ее сосок в полутьме ночи.
— Да, мой малыш... — вырвалось у неё хриплым, срывающимся шёпотом. — Вот так... как в детстве...
Первый день отпуска