Собрав в кулак всё, что осталось от воли, Эмили рванулась к нему. Её тело плохо слушалось, мышцы дёргались, но она доползла, перевернула его на спину — он безвольно поддался — и, не теряя ни мгновения, из последних сил, насадила себя на его член. Он вошёл в неё до самого основания одним резким, почти болезненным движением. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя под собой всё ещё содрогающееся тело сына и пульсацию внутри себя.
Виктор стоял рядом, держа шокер наготове. На его лице не было ярости — лишь холодное, презрительное выражение, какое бывает у человека, заметившего нечто неприятное и досадное.
— У тебя правило — пятнадцать секунд, — произнёс он ровно, без повышения голоса, но каждая фраза резала воздух, как нож. — Ты проснулась и лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спишь. А у твоего щенка уже стоял член. Думала, я этого не замечу? Думала, прокатит?
Эмили бешено прыгала на члене сына, как будто это могло искупить ее вину. Она буквально заголосила:
— Прости! Прости меня! Я не хотела! Я проснулась и... я думала, что ещё сон... я чувствовала его, но я думала — что еще сплю... я... я... забыло про время... я не поняла, что время пошло! Это моя вина! Я должна была открыть глаза и сразу! Я вижу! Я понимаю! Больше не повторится! Никогда! Я буду смотреть! Сразу! Я обещаю! Клянусь!
Виктор молчал. Смотрел. Шокер опустил — но не убрал. И в этом молчании — был шанс.
В панике, хватая сына за запястья, прижала его руки к своей груди, к набухшим, чувствительным соскам, и прошипела ему в лицо, почти не разжимая зубов:
— Ну давай же! Только не лежи просто так как бревно! Да делай же что-нибудь!
Том, всё ещё оглушённый от ударов током, услышал ее. Его руки сжали мамину грудь, пальцы начали мять упругую плоть, большие пальцы нашли соски и принялись тереть их, а затем, инстинктивно схватив ее уже твердые и набухшие соски он начал сдавливать их и крутить, усиливая нажим с каждым движением её бёдер. Его же бёдра, повинуясь давно усвоенному рефлексу, начали коротко, резко подниматься вверх, входя в ритм с её отчаянными движениями.
Виктор холодно наблюдал за этим отчаянным спектаклем покорности. Потом он еле заметно усмехнулся
— Ладно. Здесь есть и моя вина — надо было обозначить утренние процедуры чётче.
Он сделал паузу.
— Вот вам новое правило: утром, сразу после пробуждения. Если ты просыпаешься первой — должна немедленно сесть на член сына. Если просыпается первым Том — он должен немедленно ебать тебя. Все понятно?
— Да! — выдохнула Эмили, с диким, животным облегчением от того, что худшее, кажется, миновало. — Да, всё понятно!
— Хорошо, — кивнул Виктор, и в его тоне вновь появилась та методичная, неумолимая логика. — И вот ещё один момент, для полной ясности. Теперь утренняя ебля до завтрака в счёт дневной нормы не идёт. Десять раз — это отдельно. Уяснила?
— Я поняла, — выдохнула Эмили, её голос был хриплым, но абсолютно чётким, лишённым и тени колебаний. Она продолжала двигаться, её взгляд, полный покорности, был прикован к Виктору. — Всё поняла. Я... мы... будем делать всё в точности. Утром — сразу. А десять раз — это уже после завтрака. И никогда. Никогда больше не нарушим.
— Продолжайте, — коротко бросил Виктор, делая шаг назад. — Ебитесь. А я пока схожу и принесу вам завтрак.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь с глухим шипением гидравлики закрылась за ним, оставив их в привычной, гнетущей тишине бункера, нарушаемой только звуками их
Эротические похождаения Крота. История третья - две сестры