дожидаясь приказа, Эмили тут же взяла его в рот, обхватив губами до основания, и начала сосать глубоко и интенсивно, работая языком по чувствительной уздечке. Всё это время её бёдра продолжали отчаянно прыгать на члене сына — теперь это движение стало не просто исполнением правила, а частью её новой, отчаянной стратегии выживания: доставить Виктору как можно больше удовольствия, отвлечь, ублажить, стать настолько полезной, чтобы мысль о замене даже не возникла. Она сосала с полной отдачей, создавая вакуум, её щёки втягивались, а горло принимало его глубоко, в такт толчкам её таза на члене Тома.
Виктор кончил ей в рот густой, горьковатой струей. Не глотая и не выплёвывая, Эмили наклонилась к сыну, притянула его лицо к своему и поцеловала его в губы, глубоко, влажно, с отчаянной нежностью — и передала ему часть тёплой, липкой спермы Виктора, делясь с сыном самым последним, что у неё оставалось: этим актом предельного унижения, в котором они становились соучастниками в собственном порабощении.
Виктор молча оделся, застёгивая брюки с той же методичной аккуратностью, что и во всём. Затем он снова подошёл к ним. Эмили, всё ещё сидя на члене сына, инстинктивно сжалась, ожидая нового удара, новой вспышки боли — наказания за что-то, чего она ещё не понимала.
Но удар не последовал. Вместо этого он положил ей на голову тяжёлую, теплую ладонь и слегка потрепал её по волосам, как большую, провинившуюся, но всё же послушную собаку.
— Так больше не делай, — сказал он ровно, без угрозы в голосе, но с окончательной, не терпящей возражений интонацией. — Не притворяйся спящей. Правила — есть правила.
Потом он развернулся, вышел из их камеры и с лёгким металлическим лязгом закрыл за собой решётку, снова запирая их в бетонной нише. Потом он подошёл к шкафу, вынул что-то и бросил на матрас — стопку фотографий, аккуратную, перетянутую резинкой.
— Это, чтобы вам не было скучно. Посмотрите вместе — всё. Все фотографии. И ты, — он посмотрел на Эмили, голос стал твёрже, — должна прокомментировать каждую своему сыну. Потом вам надо будет выбрать три, которые вам, скажем так, понравятся больше других. И вечером объяснить мне ваш выбор.
Он развернулся и вышел из бункера. Дверь закрылась.
Остались они — соединённые, ебущиеся, с членом Тома внутри, с каплей спермы Виктора на губах, со стопкой фотографий на матрасе, как последнее задание перед новым кругом.
День начался.
Они совокуплялись — не в спешке, не под угрозой, а в той отработанной, почти ритуальной последовательности, с какой выполняют обязательные действия: член вошёл, бёдра двигались в привычном ритме, пизда сжималась вокруг него. И когда Том кончил — глубоко, густо, с тихим стоном, — Эмили сразу перевернулась на спину, раздвинула ноги, и он, молча, не спрашивая, сразу начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, к самому входу, высасывая остатки спермы и смазки, пока кожа не стала гладкой, блестящей, без единого следа.
Когда он закончил, она сказала — тихо, но чётко, как делает человек, который знает, что каждый момент должен быть использован правильно:
— Давай поедим. И посмотрим фото.
Они поели — быстро, молча, как люди, которые знают: еда — не удовольствие, а необходимость, чтобы были силы. Эмили вымыла миски под холодной водой, аккуратно, как всегда, поставила их обратно на поднос, задвинула его под решётку — ровно и точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.
Не успела она повернуться к сыну, как он тихо сказал:
— Мам...
Она всё поняла. Член стоит. Он хочет. Надо начинать без промедления. Сразу.
Крушение надежд