Она наклонилась к нему, её груди коснулись его груди, а губы оказались рядом с его ухом.
— Нет, солнышко, — прошептала она твёрдо. — Сдаться — это заплакать и отказаться. Сломаться. Перестать бороться. Это самое простое. Смотри. — Она бросила взгляд на отложенные фотографии. — Те, кто были до нас... они, наверное, в какой-то момент сдались. Не смогли или не захотели делать то, что требовал Виктор. Они посчитали это невозможным, слишком унизительным. И вот... он их заменил. Сжёг в машине, как мусор.
Она сжала его член внутри себя сильнее, подчёркивая свои слова физическим ощущением.
— Мы не сдаёмся. Мы выживаем. А чтобы выжить здесь, нужно делать всё, что требуется. Каждый день. Каждый раз. Даже самое страшное. Даже самое постыдное. Потому что пока мы это делаем — мы живы. И пока мы живы — есть шанс, что нас найдут. Мы боремся за этот шанс. Вот это и есть настоящая борьба. Не кричать и кусаться, а терпеть и делать. Чтобы дожить до завтра.
И, словно для того, чтобы придать вес своим словам, Эмили сжала влагалище вокруг его члена, ощущая, как он пульсирует в ответ, и резко ускорила ритм. Её бёдра задвигались быстрее, и её ягодицы с гулким шлепком бились о его бёдра.
Пальцы Тома впились в ее талию до боли, и он начал двигаться ей навстречу с новой, отчаянной силой. Он наслаждался каждым мгновеньем: как головка его члена раздвигает тёплые, влажные складки у самого входа, как стенки маминого влагалища, гладкие и упругие, обволакивают его ствол, плотно сжимаясь вокруг с каждым её вздохом, с каждым его толчком. Ощущение было всепоглощающим — мокрая, живая, сжимающаяся плоть, принимающая его целиком, глубже, чем когда-либо. Напряжение росло у самого корня, жгучее и неумолимое, сметая все мысли, кроме одной — о его маме, о её теле, о её пизде, которая сейчас принадлежала только ему. Его дыхание стало хриплым, судорожным, глаза закатились.
— Мам... я... — еле успел он выдохнуть.
И кончил. Глубоко, мощно, с серией судорожных толчков бёдер, в попытке войти еще глубже внутрь мамы. Горячая струя спермы вырвались из него, и он почувствовал, как её влагалище в ответ сжалось ещё сильнее, выжимая из него последние капли.
Эмили замерла на мгновение, ощущая такое уже знакомое тепло, разливающееся в ее лоне. Потом медленно, поднялась, и член сына выскользнул из неё, оставляя за собой липкую струйку спермы.
Не говоря ни слова, она перевернулась на спину и развела ноги. Том, ещё дыша прерывисто, уже двигался, подчиняясь инстинкту и правилу. Он оказался между её бёдер, наклонился, и прежде чем начать вылизывать, поцеловал её — в губы, давшие ему жизнь. Потом его язык прикоснулся к её плоти — сначала осторожно, а затем с новой, неутолимой жаждой, глубоко проникая внутрь, чтобы собрать то, что он только что оставил в ней.
Они снова сели. Эмили взяла третье фото. На нём женщина лежала на спине, ноги были широко расставлены и согнуты в коленях, открывая всё с унизительной отчётливостью. Между её ног, на коленях, сидел её сын. Его лицо было сосредоточено, брови сведены, а рука — была погружена в её влагалище почти до половину предплечья. Лицо женщины ничего не выражало — ни боли, ни удовольствия, лишь пустое, отстранённое терпение. Она не сопротивлялась но и не участвовала — просто была..
— Это называется фистинг, — произнесла Эмили, её голос приобрёл ровный, обучающий тон, как на уроке анатомии. — Когда вся кисть, сжатая вот так, Эмили показала как надо, вводится во влагалище. Смотри, как глубоко он вставил ей руку.
Терем-Теремок голубой домок