его анус. По бокам стояли ещё двое — их члены были в ртах у женщины и ее сына: она сосала одного, он — другого, их губы были плотно сомкнуты вокруг чужих членов, глаза закрыты от сосредоточенного напряжения.
Эмили несколько секунд молча смотрела на это изображение полного, тотального порабощения. Потом её голос, низкий и ровный, нарушил тишину.
— Смотри, — произнесла она глухо, указывая пальцем, который чуть дрожал. — Мама и сын... они в миссионерской позе. Но видишь... у них заняты... все дырочки. Все. Каждая. Спереди, сзади, рот... Всё используется.
Она замолчала, не в силах продолжать. Она не знала, что еще она должна сказать. Она просто сидела, держа перед ними фотографию.
— Мам, он... он будет делать это и с нами? — Том прошептал, и в его голосе был, детский страх.
Эмили медленно выдохнула. Она не стала врать.
— Не знаю, — сказала она честно, глядя прямо на него. — Возможно, да. Мы не в силах помешать или как-то предотвратить то, что он задумал. Но я знаю другое. Что бы ни было — мы пройдем через все вместе. Ты и я.
Она обняла его за плечи и негромко продолжила:
— Но посмотри вокруг, Том. Посмотри. Всё чисто. Здесь тепло. Вентиляция работает — воздух свежий, не спёртый. У нас есть эта камера — не подвал, сырой и полный крыс. Нас не держат на цепях в грязи. Нас кормят. Каждый день. Горячей, хорошей едой. И поверь мне — могло быть хуже. Гораздо хуже. Грязный, сырой, холодный подвал. Ржавые цепи на запястьях. Вонь, крысы, гниль. Отбросы вместо еды. Избиения каждый день, просто так, ради забавы — и не просто шокером, а кулаками, ногами, палками. Нас же не пытают просто так, не ломают кости, не режут ножами.
Она кивнула в сторону стопки фотографий.
— То, что на этих фото... Да, это, возможно, не то о чем мы с тобой мечтали. Но понимаешь? Там, наверху, в том мире, люди... делают такое. По своей воле. Для удовольствия. Это просто... секс. Другой. Без границ. Но просто секс. Физический акт. Не пытка огнём, не переломы, не голодная смерть в луже собственных испражнений.
Эмили повернула его лицо к себе. В её глазах не было слёз — только стальная решимость.
— Наша задача теперь — не думать о том, что может быть. А думать о том, что мы можем и должны сделать. А мы должны выжить. Любой ценой. И если для выживания нужно будет... пососать член, подставить попу, принять в себя кого-то — мы это сделаем. Потому, что мы не должны сдаваться, нам надо выжить. Иначе мы закончим как те, кто на этих фото. Ты понял меня?
Том молча кивнул головой.
Следующее фото явилось разительным контрастом. Та же, мама с сыном, только теперь в обычной одежде: она в светлом платье, он в футболке и джинсах, идут по улице, под ярким солнцем, между деревьями; она смеётся, прикрывая рот рукой, он смотрит на неё с улыбкой, как будто рассказывает что-то смешное. Фото выглядит как кадр из нормальной жизни.
— Это — до, — сказала Эмили, голос стал чуть мягче, но не менее чётким. — До того, как их привезли сюда. Они ходили, разговаривали, смеялись. Как мы раньше.
На следующем — те же двое в уличном кафе: сидят за столиком, перед ними кофе и пирожные, она показывает ему что-то на телефоне, он смеётся, голова запрокинута, рука опущена на её плечо. Кажется, будто это просто день, как любой другой.
— Это тоже — до, — сказала Эмили. — Они жили. Дышали. Ели.
Флориан и его член; немного о течке 8