разглядывал снимок, его взгляд перебегал с погружённой в плоть руки на лицо женщины.
— Мам... — прошептал он, — а ей... ей было больно?
Эмили еще раз посмотрела на снимок, её взгляд скользнул по неестественно поднятым бёдрам женщины, по её отстранённому взгляду.
— Нет, — ответила она наконец. — Я не думаю, что ей было больно. Если всё сделать правильно, с достаточной смазкой и осторожностью, это... наоборот, может доставить очень сильное, почти невыносимое наслаждение. Оно другое. Глубже. Но дело не в этом.
Она указала пальцем на лицо женщины.
— Посмотри на её выражение. Она не наслаждается. Она даже не страдает. Она просто... терпит. Её здесь нет. Её сознание ушло. Она делает это только потому, что, наверное, он стоит рядом с шокером. Вот они — сдавшиеся люди. Именно о чём я тебе говорила. Они перестали бороться. Перестали даже пытаться найти в этом что-то своё, чтобы выжить. Они просто превратились в пустые оболочки, они уже умерли внутри. И Виктор заменил их. Потому что никому не интересно, Том, смотреть на такое. На пустое, формальное подчинение. На скучающие лица, которые просто «отбывают номер», и просто ждут, когда это закончится.. Надо бороться, Том. Даже здесь. Особенно здесь. Бороться — значит не сломаться внутри. Значит оставаться живыми, чувствовать, хотеть... даже если то, что ты теперь чувствуешь и хочешь, — это самые постыдные, самые невозможные вещи на свете. Так нельзя, как они.
Она взяла четвёртое фото, и её руки на миг дрогнули, едва не выпустив снимок. Она глубоко вдохнула, заставив себя посмотреть снова. Она должна, должна. Это было то, что возможно, нет, точно их ждёт.
— Смотри, — сказала она, голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, неуловимая хрипотца. — Здесь... она сидит на сыне в позе наездницы. При этом сосёт одному мужчине, а второй трахает её в зад. Все её отверстия используются одновременно. А её сын... он тоже сосёт третьему.
Том молча разглядывал сцену. Его взгляд задержался на деталях.
— Мам... — тихо сказал он, — смотри... у того, которого она сосёт... он намотал её волосы на руку и крепко держит.
Эмили кивнула, её глаза сузились, будто она анализировала технику.
— Видимо, ему пришлось так сделать, — прокомментировала она почти отстранённо. — Иначе она могла бы отстраниться, не брать глубоко, не сосать как надо.
Потом взгляд Тома переместился ниже.
— А тот... который трахает ее сына в рот... — продолжил Том, его голос стал ещё тише. — Он держит его за голову двумя руками. Как будто... насаживает на свой член.
— Да, — подтвердила Эмили, и в её голосе прозвучала тень усталого понимания. — Возможно, он не хотел брать в рот. Или сосал неглубоко, поверхностно — чтобы только формально выполнить. Поэтому приходится силой вставлять ему член.
Она перевела дыхание, положила руку на плечо сына, ощущая под пальцами его напряжение.
— Видишь? Они, наверное, были ещё не готовы. Не до конца поняли, что от них требуется. Им надо было бороться за выживание, а не сопротивляться тому, что от них уже не зависело.
Она взяла очередное фото. В глазах у неё потемнело, но рука оставалась твёрдой. На снимке была выстроена сложная, живая пирамида из тел. На матрасе лежал мужчина на спине, его член глубоко вошёл в анус женщины, которая лежала на нём спиной к нему, её ноги были широко расставлены. На женщине, в классической миссионерской позе, лежал её сын, его член был полностью внутри её влагалища, а руки впивались в её плечи. Позади него, тесно прижавшись, стоял второй мужчина, член которого уже вошёл в
Проказница Люда продолжение.