в ближайшие часы. Отдам паспорт и деньги. И ты уедешь. Одна. Вернёшься к тому, от чего сбежала.
Он положил паспорт и конверт на сиденье между нами. Символическая развилка. Бархатная ловушка, пахнущая свободой.
— Выбирай, -сказал Рамон, глядя мне прямо в глаза.
— Или ты со мной. Или ты навсегда одна.
Я посмотрела на синюю обложку паспорта с орлом. На конверт с деньгами, за которые было заплачено всем, что во мне оставалось человеческого. Потом посмотрела на него. На его знакомое, грубое лицо, которое стало для меня единственной константой в этом падающем мире.
В его глазах я прочитала то, что хотела прочитать: любовь. Спасение. Будущее. А в паспорте и деньгах -только прошлое, полное боли, и пугающая, необъятная пустота одиночества.
Я медленно, как во сне, оттолкнула конверт и паспорт обратно к нему. Рука дрожала, но решение было кристально ясным.
— Я с тобой, прошептала я. В Бангкок.
Его лицо озарилось не торжеством, а чем-то вроде нежной, почти отеческой радости. Он взял паспорт и конверт, сунул их обратно в карман.
— Правильный выбор, детка, -сказал он тихо. -Самый правильный.
Машина остановилась у заброшенного ангара. Где-то в темноте ревели моторы небольшого самолёта. Он вышел первым, протянул мне руку, чтобы помочь.
И я взяла её. Не как руку тюремщика. Как руку человека, которого, как мне казалось в тот миг, я любила. И который любил меня. Самолёт был не пассажирским, а каким-то ржавым ящиком, воняющим бензином, потом и чем-то сладковато-приторным -наркотами, как я позже понял. Мы сидели на жестких складных сиденьях среди запечатанных картонных коробок. Перелёт был кошмаром: трясло так, что казалось, кости выскочат из суставов. Рамон держал меня за руку, но не для успокоения, а как владелец проверяет груз на прочность. Его глаза в полутьме блестели азартом -не от любви, а от риска и предвкушения.
В Бангкоке нас встретила та же безысходность, но другого рода -влажная, удушающая, пропитанная запахом жареной еды, гниющих фруктов и тысяч тел. Мы пересаживались из одной машины с затемнёнными стёклами в другую. И везде взгляды. Мужские взгляды водителей, уличных торговцев, прохожих. Они прилипали к моей груди, выпирающей под тонкой майкой, скользили вниз, к обтягивающим шортам, выискивая очертания. Это был не просто интерес. Это была оценка. Грубая, животная, без стеснения.
И Рамону... Рамону это нравилось. Не ревновал. Злился. Это заводило его. В одной из машин, пока водитель пялился в зеркало заднего вида, Рамон грубо притянул меня к себе, впился губами в мою шею, его рука полезла под майку, сжав мою грудь так, что я вскрикнула. Он делал это демонстративно, с вызовом, метя территорию прямо на глазах у чужого человека. Это был акт владения, унизительный и возбуждающий одновременно. Квартира в трущобах оказалась клеткой. Одна комната, заляпанная неизвестными пятнами стена, матрас на полу и духота, от которой не спасал жужжащий вентилятор. Романтик в нём умер на пороге. Он толкнул меня на матрас, даже не включив свет.
То, что было дальше, не было сексом. Это был ритуал разрушения последних иллюзий. Он трахал меня жадно, по-звериному, не пытаясь даже притвориться нежным. Его движения были резкими, собственническими. Он шлёпал меня по лицу -не сильно, но унизительно, заставляя смотреть на него. Шлепал по заднице, когда я пыталась вывернуться, оставляя красные пятна на бледной коже. Одной рукой он лапал мою грудь, сжимая и дёргая за соски до боли, а другой -владел моим аналом, как своей законной собственностью, то грубо растягивая, то лаская пальцами внутри, заставляя меня выть от смеси боли и невыносимого, низменного удовольствия.
И я кончил. Мой член, уже маленький и редко меня интересовавший,
Братишка мужа...