судорожно дернулся, выплеснув струйку на живот. Я не контролировал это. Это было животное эхо того, что он делал с моим телом. И в этом была своя доза. Грязный, позорный кайф полной отдачи, полного растворения в его воле.
Он кончил в меня, заполняя горячей волной, и не вытащил сразу, а придавил меня своим весом, шепча на ухо, заплетающимся от натуги языком:
— Видишь? Видишь, как твоё тело отзывается? Это тело девушки. Оно создано для этого. Чтобы принимать. Чтобы хотеть этого. Ты -девушка. Скажи это.
— Я... девушка, -выдохнула я, и это было не признанием, а физиологическим фактом, вырванным оргазмом и его спермой внутри.
Он вытащился, плюхнулся рядом, закурил. Дым заволок потолок. Потом он повернулся ко мне, его глаза в свете уголька были холодными и расчётливыми.
— Этого мало. Надо сделать всё наверняка. Чтобы ты сама никогда не забыла. И чтобы другие видели с первого взгляда.
Я смотрела на него, не понимая. Он улыбнулся. Улыбкой хирурга, готовящегося к ампутации.
— Пирсинг. И тату. Маленькая, но на видном месте. На лице, может быть. Или на шее. Что-то... особенное. Моя метка.
В его голосе не было предложения. Был приговор. Пирсинг и тату -это не украшения. Это клеймо. Последний этап превращения живого человека в товар с несмываемым знаком владельца. Это гарантия, что даже если в его голове мелькнёт тень прежнего «Мити», его собственное отражение в зеркале будет кричать обратное. И любой будущий «покупатель» в том бангкокском клубе увидит не человека, а помеченную вещь.
Это был финальный, бесповоротный шаг. И самое ужасное -в глубине моей изуродованной души, в этой коктейльной смеси из страха, гормонального тумана это предложение встретило не ужас, а любопытство.
Пирсинг сделали в какой-то душной задней комнате тату-салона, больше похожего на подпольную клинику. Боль была острой, яркой, и Рамон стоял рядом, держал мою руку -не для поддержки, а чтобы я не дёрнулась. Когда игла прошла через нежную кожу соска, я вскрикнула. Он хмыкнул: «Молодец. Теперь это твоё, навсегда». Тату -маленький, изящный, но чёткий иероглиф у меня на шее, чуть ниже линии челюсти. «Удача», -сказал татуировщик. Рамон перевёл, но в его глазах читалось другое -«собственность». Я смотрела в зеркало на бледное существо с блестящей серебряной гвоздкой в груди и чёрным знаком на шее. Митя окончательно растворился. Осталась только Лиза -помеченная, готовая. Я думала, это моё посвящение. Моё новое предназначение рядом с ним. Я была послушной, старалась угодить, как домохозяйка в этом убогом убежище.
Но тон его вскоре сменился. Романтик и «спаситель» испарились, оставив вульгарного, нервозного мужлана. Он пил больше, говорил грубо, похабно комментировал каждое моё движение. А потом, в один вечер, в квартире появились двое. Не моряки. Двое тайцев в дорогих, но мешковатых костюмах. У них были плоские, ничего не выражающие лица. Они поговорили с Рамоном на своём языке. Голос Рамона, обычно такой уверенный, звучал заискивающе, даже трусливо. Я уловила только одно слово, повторявшееся часто: «долг».
Когда они ушли, Рамон был не грубым, а... испуганным. Он выпил стопку за стопкой, потом подошёл ко мне. Его глаза бегали.
— Всё хорошо, детка, -сказал он, но голос дрожал. -Просто небольшие... неурядицы. Нужно немного денег. Ты же поможешь, да? Ты же моя девочка.
Он гладил меня по голове, но его пальцы были холодными и потными. В ту ночь он «любил» меня с какой-то отчаянной, почти звериной яростью, будто пытаясь выжать из меня последнее подтверждение своей власти. А утром сказал:
— Нужно сходить в одно место. К... знакомым. Там красиво. Ты понравишься.
Меня нарядили в то самое алое платье без бретелек. Он смотрел на меня
Баба Аня