как это делает кто-то другой — грубее, увереннее, — и внутри всё вспыхнуло ещё ярче. Соски ныли от удовольствия, грудь наливалась тяжестью, а между ног уже текло так сильно, что трусики прилипли к коже, обрисовывая каждую складочку.
Глаза жадно впивались в экран: в изгиб талии Алины, в то, как чёрное кружево впивается в её нежную кожу, оставляя лёгкие следы, в мягкую тень между бёдер, в руку, прикрывающую грудь ровно настолько, чтобы дразнить — я видела, как проступают контуры её сосков под ладонью, как кожа слегка дрожит от возбуждения. А под фото — слова Марка: «Ты моя. И я уже считаю минуты до того момента, когда смогу это доказать».
Я представляла их вместе. Его руки на её бёдрах. Его губы на её шее. Его голос, шепчущий: «Хорошая девочка». И почему-то в этой фантазии я видела не только её — но и себя. На её месте. Под его взглядом. Под его контролем.
Пальцы под шортиками скользнули под резинку трусиков, коснулись горячей, влажной плоти. Я начала двигаться медленно, круговыми движениями, чувствуя, как всё внутри сжимается от наслаждения. Дыхание сбилось. Вторая рука сильнее сжала грудь, потянула сосок сквозь ткань. Ещё чуть-чуть — и я полностью уйду в этот жаркий, запретный мир, где нет ни стыда, ни мыслей, только пульсирующее желание...
Внезапно телефон взорвался резкой вибрацией и громкой мелодией. Я вздрогнула всем телом, как будто меня окатили ледяной водой. Рука замерла между ног, вторая — на груди. Сердце заколотилось ещё сильнее — теперь уже от испуга.
На экране высветилось: «Мама».
Я судорожно выдохнула, вытащила руку из шортиков, вытерла влажные пальцы о ткань и схватила телефон. Голос дрожал, когда я ответила:
— Алло?..
— Дашуль, привет, — голос мамы звучал устало, но виновато. — Прости, что так поздно. У нас тут завал на работе. Светка не вышла, у неё ребёнок заболел, и мне нужно остаться в ночную смену. Буду только утром, часов в семь-восемь.
Я молчала секунду, пытаясь собрать дыхание.
— Хорошо, мам... — выдавила я. — Мы справимся. Не переживай.
— Вы с Алинкой поужинайте нормально, ладно? Не ешьте всякую ерунду. И... если что, звони. Люблю вас обеих. Целую.
— И мы тебя. Удачной смены.
Она положила трубку. Я осталась с телефоном в руке, глядя в экран ноутбука. Тишина в комнате стала оглушительной.
Жар между ног никуда не делся — он только затаился, пульсировал, требовал продолжения. Но момент был безвозвратно потерян. Я чувствовала себя пойманной — на горячем, на грязном, на запретном. Щёки горели от стыда, а тело всё ещё дрожало от неудовлетворённого желания.
Я медленно встала, ноги подкашивались. Закрыла ноутбук — твёрдо, с щелчком. Экран погас. Но внутри ничего не погасло. Только стало тяжелее дышать.
В голове бушевал настоящий шторм. Страх за Алину, за её безопасность в руках этого «хищника», переплетался со жгучим, постыдным возбуждением. Те образы, которые я сама себе нарисовала, пока читала их переписку, не уходили. Они стояли перед глазами, дразня и пугая одновременно.
— Мне нужно остыть, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо. — Это просто стресс. Просто дурацкий день.
Я сбросила шорты и футболку прямо на пол посреди комнаты и, не глядя в зеркало, почти бегом направилась в ванную. Мне казалось, что если я сейчас не окажусь под водой, я просто задохнусь от собственных мыслей.
Я включила воду, сделав её почти обжигающей. Пар мгновенно заполнил тесное пространство, оседая каплями на плитке. Я встала под струи, закинув голову и надеясь, что горячая вода смоет этот липкий налет чужих тайн. Но стало только хуже. Капли воды, стекавшие по телу, казались
Мой театральный роман II. Экзамен на зрелость