с Полиной? Что ей от меня было надо? Почему пошёл помогать Фатиме? О чём с ней перешёптывался и так далее... Что я мог ответить? Только врать. Я и врал. Безудержно и бессмысленно.
А душниле нравился сам процесс. Вот она восседает в удобном своём алькове, чистит новогодний мандарин, оттопырив манерно мизинчик на правой руке, и, глядя мне в глаза, медленно командует:
— Лечь!
Я падаю пред ней ниц, отлично понимая смысл этой пытки. Она будет повторять без конца одни и те же вопросы, а я должен буду на них отвечать, и при этом ложиться и вставать. И темп этих упражнений будет всё убыстряться и убыстряться. А отвечать при этом я должен чётко и ясно. По возможности без запинки. Потому что если я запнусь, или собьюсь с ритма, или запутаюсь в ответах, всё начнётся сначала.
— Лечь, - встать! Лечь, - встать! Лечь, - встать!
— Почему Полина следит за тобой?
— Не знаю...
— Сколько прутьев ты нарезал?
— Не помню, не считал...
— Не помнишь? Или не считал?
— Не помню...
— Кого ты подозреваешь в убийстве Тарьи?
— Никого...
— Фатима тебе доверяет?
— Нет...
— Почему?
— Не знаю...
— Лечь - встать! Лечь - встать! Лечь - встать!
Через пять минут у меня уже сердце выскакивает из груди через горло. Очень трудно вскакивать и ложиться на пол, одновременно отвечая на тупые вопросы, и тщательно запоминать ответы. В голове шумит, рот пересох, в горле застрял комок из нервов и хрипоты. Вопросы, вопросы, вопросы. Лечь – встать, лечь – встать, лечь – встать...
Внезапно всё прекращается. Это появляется моя непосредственная госпожа – Полуночница. Она мила и приветлива. И при ней душнила Софи уже не решается истязать меня безо всякого повода. Как там было «вассал моего вассала – не мой вассал»? Раб моей подруги всё ж таки не мой раб... Если на следующем уроке философии меня выиграет душнила, я повешусь на ближайшей сухой кривой берёзке посреди Маркистана. Или утоплюсь в том самом омуте, из которого меня спасла кружица Елизаветы Александровны.
Нет, вру, не утоплюсь, конечно. Кружица – это святое. Это мой талисман. Мой оберег в этом царстве перевёртышей и обманщиц. Оборотней и демонов.
— Иди искупайся! – говорит мне Полуночница. – От тебя воняет, как от скунса.
Как же я ей благодарен за любовь к чистоте и благородным ароматам!
Этой ночью все двадцать четыре воспитанницы пансиона вышли на символическую панихиду по безвременно погибшей сестре Тарьи из Ивделя. Все стояли в едином круге, тёмные и светлые, без различия цветов и оттенков. Закрыли свои лица непроницаемыми черными вуалями и капюшонами мантий. Преподавательницы во главе с Элиз и самой Матерью демонов Лилит, стояли отдельно, держа в руках свечи. Свечи горели неестественно белым огнём, который не мог задуть ледяной зимний ветер. По низкому тёмному небу летели рваные клубящиеся облака. Они швыряли в собравшихся волны колючих злых снежинок. Временами появлялся растущий месяц рогами обращённый к востоку, и тогда с горящих свечей срывался сноп золотистых искр, улетавших в махровую снежную круговерть...
Фатима вышла в центр круга, закружилась против часовой стрелки в горестном прощальном танце, одновременно раскручивая привязанные на тонкой нити ажурные ледяные санки, украшенные цветами и разноцветными лентами, а после отпустила их в небо, в самый центр вьюги. По всему периметру пансиона прогремел двадцать один залп прощального салюта – по числу прожитых Тарьей лет. И только тогда свечи в руках старших ведьм погасли, а все ученицы разом опустились на колени, шепча кто молитвы, кто прощальные заклинания.
А я вдруг отчётливо вспомнил прощальный разговор со Стешей ещё там, у неё дома, в
Дембель - 17