Торжке. Я тогда ещё спросил у неё, что происходит, отчего она так грустна и задумчива. Меня ещё удивило, почему она так охотно согласилась мне помочь сюда вернуться. Ведь никто не возвращается по собственной воле на Маркистан. Это противоестественно, это дико, это как добровольно вернуться в самую худшую из тюрем.
Помню, как спросил её: «там может опять появиться демон?». «Хуже» - ответила мне Стеша. «Что же может быть хуже демона?» - помню, изумился тогда я. «Увидишь» - был её совсем короткий ответ. И вот я всё это вижу. И ничего не понимаю.
Так что же здесь происходит на самом деле?
Каждый Новый год, встреченный на Маркистане, казался Москвичу самым ужасным праздником в его жизни. Две тысячи двадцать третий он встретил в... шкафу! В душном платяном шкафу, сидя там в голом виде, прикованным наручниками к перекладине. Ведьмы тогда устроили скачки на мальчиках, а Павел достался Темнейшей Элле, и проиграл гонку. За что был посажен в шкаф и всю ночь бухая Эллочка над ним изгалялась, стегая ремнём, а под утро накрасила его как портовую шлюху и повела демонстрировать подругам. Тогда он подумал, что ничего хуже с ним случиться уже не может.
Как же он ошибался!
В следующий Новый год он должен был освобождаться условно-досрочно, но его тогдашняя хозяйка милфа честно сказала, что ему «век воли не видать», и с помощью своего пакостного прикроватного зеркала уменьшила его до размеров авторучки. После чего посадила в свой резиновый сапог! Спрятав, таким образом, от всех. И от друзей, и от начальства, и даже от приехавших принимать экзамен, демонов.
И он решился на побег. В процессе этого побега он умер. Точнее пережил клиническую смерть, был возвращён к жизни некроманткой Пульхерией Львовой, и приобрёл способности доппельгенгера – подселенца в чужие мозги и души. Потерял своё тело, но кое-как обрёл свободу.
Худший ли это был новогодний праздник в его жизни – он уже так уверенно сказать не мог. Предполагал, что могут быть и ещё более страшные приключения.
И вот теперь, встречая всё на том же Маркистане новый, две тысячи двадцать шестой год, Павел ничего хорошего от него не ждал. Темнело, наступал праздничный вечер 31 декабря, по всему пансиону зажигались разноцветные фонари, превращая корпуса общежитий и начальственные здания в сказочный, немного игрушечный городок, а ёлка на этот раз была украшена просто фантастически!
И никаких тебе скачек, хлыстов, стеков, погонь и дышащих паром на морозе, раскрасневшихся от бешеного бега пони-боев. Обычный, нормальный, тихий, но в меру весёлый Новый год. С игристыми винами, огненными шутихами и салютами, тазиками салатов и горами пирожков. Лилит улетела в Ивдель к семье погибшей Тарьи, а поздравить с наступающим двадцать шестым от начальства заявился сам Ибн Даджаль – бухой в усмерть и в жутко дорогом костюме европейского дипломата. Он еле стоял на ногах, но был сосредоточен и суров лицом. Свою речь он начал сумбурно, и явно не с начала. Оглядывая всех тяжелым, как всегда прицеливающимся взглядом, он вещал:
— Что щас творится в мире, вы и сами знаете. Могу вас успокоить – в параллельных мирах творится то же самое. А кое-где и похуже... Но мы не допустим, чтобы всякая ржавая хтонь диктовала нам свои условия. Мы будем стоять на страже современности. Будем сдерживать и увещевать. А если надо – то и выкорчёвывать безо всяких сантиментов. И вы это знаете лучше меня... Хотя вряд ли.
Тут ему подали большой хрустальный рог, наполненный чем-то буро-тёмным и тёплым – над рогом поднимался легкий пар.
— Во славу Великого Архитектора Вселенной – провозгласил свой
Любить