вся выгнулась, на мгновение замерла, обмякла и рухнула на него, уткнувшись горячим лицом в плечо, обжигая шею рваным дыханием. Платон лежал, глядя в бездонное небо и чувствуя кожей, как её тело мелко-мелко вздрагивает. Медленно поглаживая её мокрую от пота спину, он не сдержал остатков похоти и опустил ладонь ниже. Сжал налитую ягодицу и провёл между половинками, надавливая большим пальцем на тугую пуговку. Соблазн прошил от затылка до пят с такой силой, что даже в боку закололо, но едва зародившийся сладкий помысел сразу растворился в холодном голосе рассудка.
Нет, нельзя! Слишком уж крупным тараном одарила его природа. Платон никогда этим не гордился, и привык обращаться со своим мужским достоинством осторожно, как с опасным инструментом, который принести больше беды, чем радости. Принимать такой в "чёрный ход" - дело не из лёгких. Даже Оксана в те далёкие времена, когда их ночи искрили весельем, позволяла ему подобную прихоть только по большим праздникам. И вслед за этим непременно жаловалась, уверяя, что потом несколько дней ходит в раскорячку, баюкая растерзанное нутро и проклиная его неуёмную мощь. "Баба - не резиновая, её порвать недолго таким молотом", - часто повторяла жена, и эти слова теперь всплыли в памяти с ледяной ясностью. Платон не хотел причинять Нине такую боль. Этот запрет был, пожалуй, единственной оградой, которую он мог поставить между ними, последним оплотом отцовской заботы в этом море греха.
— Если ты этого захочешь, я не откажу, - тихо проронила она, не поднимая на него глаз, но Платон сделал вид, что не расслышал её слов.
Нина быстро пришла в себя. Натянув платье, она заботливо обтёрла его плоть и живот платком, помогла застегнуть брюки и, щурясь от солнца, слизала кончиком языка одинокую каплю, как-то попавшую ей на губу. Платон сидел на траве, разглядывая свои грязные сапоги, а дочь уже поправляла волосы и повязывала платок, возвращая себе вид скромной станичной девицы. Стыд кольнул сердце, но, глядя на её спокойное, преображённое лицо, ему вдруг стало ясно: здесь, под этим нещадным солнцем, их тайный союз стал нерушимым. Ждать четверга теперь необязательно. Поле было большим, а тишина кубанской степи - надёжной.
День был в самом разгаре, на улице стояла непривычная для конца сентября духота, предвещавшая скорую грозу. В лавке приятно пахло свежим хлебом и перезрелыми яблоками, аромат которых тянулся из ящиков у входа, смешиваясь с едва уловимыми нотами ванили от открытой пачки печенья и окислившегося металла от старых весов. Облокотившись на высокий, отполированный локтями деревянный прилавок цвета тёмного мёда, мама сосредоточенно вела в толстой журнальной книге учёт товаров, решая, что надо будет заказать на днях, а с чем пока можно повременить. Выглядела она по-домашнему просто: длинная юбка в мелкий синий цветочек и простая рубашка в клетку, из-под расстёгнутого ворота которой виднелась белая майка.
— Пачек гречки "Янтарной" осталось шесть, - вслух проговорил Максим, пересчитывая упаковки на верхней полке. - А ещё, забыл сказать, в субботу Захарий Степанович заходил. Просил заказать для него "Мальборо" красные. Импортные, говорит, ему нужны.
В станице имелось два приличных магазина с гораздо большим ассортиментом, но многие предпочитали отовариваться именно у них. Здесь и цены не кусались, и для ребятни всегда стояла коробка бесплатных шоколадных конфет, а для тех, кто растратился до зарплаты или пенсии, всегда имелась возможность взять товар "под карандаш". Но Максим знал, что секрет успеха не только в этом. Мама помнила не только долги, но и дни рождения, имена всех детей и внуков своих покупателей, умела выслушать и дать совет. Лабаз был не просто
Урок биологии