его жизнь замерла в вечном ожидании. Раньше ему вполне хватало редких поездок в Заречное, в тот невзрачный домик на окраине, где за пару смятых купюр можно было получить быструю разрядку. Но теперь, когда он познал трепетную, живую ласку родной дочери, те походы стали казаться ему погаными и чужими. Жажда нового свидания с Ниной пленила сознание, не позволяя думать ни о чём другом, будила по ночам и жгла изнутри яростнее полуденного светила.
Двигатель трактора заглох, и в наступившей звенящей тишине Платон различил мягкий шелест высокой травы. Со стороны станицы к полю шла Нина. На ней было лёгкое платье в красный горошек, казавшееся в лучах солнца невесомым облаком, а тень от широких полей шляпы скользила по её лицу. В руках она бережно несла узелок с обедом и банку кваса, покрытую крупными каплями конденсата. Платон спрыгнул с подножки, сапоги с хлюпом ушли в мягкую, только что взрыхлённую землю. Он смотрел, как дочь приближается, переступая через борозды с лёгкостью молодой косули, и сердце его ухало в груди, словно тяжёлый поршень.
— Обедать пора, папа, - звонко, перекрывая тишину полей, прощебетала Нина, остановившись рядом и задиристо вскинув подбородок.
На её нежной шее, прямо под тяжёлой дугой косы, застыли мелкие бисеринки пота, блестевшие на солнце как чистая роса. Платон молча принял банку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Нина присела на скошенную траву у межи, расстелила платок и начала раскладывать нехитрую еду: душистый ломоть домашнего хлеба, варёные яйца и кусок розового сала с зеленью. Он тяжело опустился на перевёрнутый ящик для инструментов в тени массивного колеса, но не спешил приступать к еде. В горле стоял ком, и вовсе не от пыли. Глядя на дочь исподлобья, Платон жадно глотал ледяной квас, но даже студёная влага не могла сладить с пылающей внутри него похотью.
Будто читая его мысли и желания, Нина поднялась и легко устроилась у него на коленях, приобняв за спину для равновесия. Наклонившись к самому уху, она что-то прошептала - тихо, едва слышно, так что он не разобрал ни единого слова, уловив лишь тепло её дыхания. Глядя ему в глаза, дочь отвела лямки платья, и ткань послушно сползла, обнажая девичью грудь, до слепящей белизны не тронутую загаром. Закинув руку ему на плечо, Нина подставила шею встречному движению, безмолвно, но настойчиво требуя ласки.
Платон никогда не признавал подобных "нежностей". В его суровом мире поцелуи и прелюдии считались пустым баловством, ненужной мишурой, которая только отвлекает от сути. Ему всегда казалось, что бабам это и не нужно вовсе - им бы мужика покрепче, чтоб дело сделал быстро да справно. Но сейчас, перед дразнящей близостью юного тела, его вековая твёрдость дала трещину. Что-то незнакомое зашевелилось в глубине, сметая все эти простые мужицкие правила. Платон не смог устоять. Огрубевшие от железа и земли руки сжали её груди по-своему, неумело и грубовато, ощущая под пальцами нежный бархат, полный тепла и жизни. Склонив голову, он припал ртом к упругим соскам, похожим на гладкие камешки, и начал яростно терзать их губами, засасывая, покусывая и качая из стороны в сторону. Всхлипывая и сопя, Нина мотала головой и так неистово ёрзала на его коленях, что приходилось крепко придерживать её за спину, чтобы она не повалилась наземь.
Гуляя свободной рукой между раскрытых бёдер, Платон забирался так высоко, что чувствовал жар, идущий из самых сокровенных недр девицы. Решив, что так и до греха недалеко, он уже собрался бережно спустить её с колен, чтобы получить свою привычную усладу ртом, но это оказалось совсем не просто.
Последний аккорд