судорожно дёрнулся ещё раз, уже требовательно и неумолимо. Максим не успел ничего предпринять. Тёплая, липкая струя вырвалась наружу, пропитав шорты и расплывшись по ним смутным пятном, прежде чем неторопливо стекла по ноге.
Когда мама минут через десять показалась из кладовой - собранная, причёсанная, с обычным строгим выражением лица, он уже прилежно стоял за кассой. Стараясь не смотреть ей в глаза, Максим наделся, что внезапная и малообъяснимая замена шорт на казацкие шаровары - первое, что удалось найти в своей комнате - останется незамеченной. Они были широкими и неудобными, зато надёжно скрывали мокрый позор.
— Приходил кто? - спросила она, скользнув взглядом по прилавку.
— Ну, приходил Матвей Карлович, взять бутылку горилки в долг, - выпалил Максим неестественно громким голосом, в котором ещё гуляло эхо пережитых эмоций.
— Я ведь говорила, что алкоголь мы больше не даём в кредит, - невозмутимо напомнила мама без упрёка, скорее просто констатируя факт. - Неужели так трудно запомнить?
Она повернулась к приходной книге, проверяя, правильно ли он внёс цифры. Максим заметил, что уголок её рта был поднят в лёгкой, едва заметной усмешке. Мама даже не смотрела на него, но он с леденящей ясностью понял: ей всё известно. Возможно, она даже нарочно так сделала, решив его проверить. Но это была не ловушка, это был урок. Или, что ещё слаще - обещание, выданное авансом. Время, о котором говорила мама, теперь уже не было абстракцией. Оно стало осязаемым и очень близким.
***
5
Ночь дышала раскалённым, предгрозовым зноем, от которого не спасали даже настежь открытые окна. Небо окончательно налилось чернильной синевой, а далёкие, пока ещё беззвучные вспышки молний на горизонте предвещали скорую, яростную бурю. Оксана сидела перед трюмо в одной лёгкой шёлковой сорочке, методично расчёсывая тяжёлые волосы, прежде чем сплести их в плотную, как канат, косу. Каждое касание гребня отзывалось лёгким покалыванием в затылке, когда её глаза ловили в зеркале отражение мужа. Он был непривычно разговорчив, но сильнее всего поражало даже не это, а кривая, умиротворённая улыбка, не сходившая с его губ весь вечер. Несколько раз она нарочно присматривалась, проверяя, не игра ли это теней, но нет, Платон действительно улыбался.
Правда, за этим напускным спокойствием и показной расслабленностью ей виделось гораздо больше. По тому, как вздымалась его широкая грудь, как раздувались ноздри, по взгляду, прикованному к её спине и белизне плеч, Оксана поняла всё. Сегодня в поле, когда Нина носила ему обед, между ними что-то произошло - что-то такое, что окончательно смыло с него накипь внутренней окостенелости и вечную настороженность. Теперь в нём клокотала только необузданная, нерастраченная энергия, и они оба знали, что выпустить этот разрушительный заряд Платон может только с ней, выжигая через неё остатки своих греховных помыслов и обретая долгожданный покой.
Едва Оксана отложила гребень и поднялась, бросив короткий, вызывающий взгляд через плечо, он в два шага оказался рядом. Платон не стал шептать нежностей или искать её губ, а лишь по-хозяйски развернул спиной к себе и мягко, но неумолимо наклонил вперёд, заставив стеклянные флаконы с духами жалобно зазвенеть. Упираясь ладонями в прохладную полированную поверхность трюмо, она не противилась. Напротив, замерла в остром женском любопытстве, предвкушая продолжение, и только громко выдохнула, когда тяжёлые мозолистые руки грубо задрали шёлк сорочки к самому поясу. Последовал нетерпеливый поцелуй между лопаток и почти сразу резкое, властное проникновение. Это не было привычным исполнением супружеского долга; это был яростный акт обладания, замешанный на той запретной страсти, отголоски которой Платон теперь приносил в их супружескую постель. Захлебываясь от беспощадного натиска, Оксана позволила течению унести себя.
Маша и три ?медведя?