Повиснув у него на плечах, Нина приоткрыла рот и, уже не таясь, прижималась всей промежностью к его ладони, без устали втираясь своим медовым устьем в шершавую, мозолистую кожу.
— Пап, ложись! - вырвалось у неё не просьбой, а требованием, сдавленным от нетерпения.
Она потянула его за собой, и Платон, ошеломлённый таким напором, распластался на сухой траве, неловко опрокинув ногой банку с квасом. Нина принялась лихорадочно расстёгивать его ремень, спуская штаны к коленям, и тут же задрала своё платье до самого пояса, открывая взору исподнее. Глядя на её трусы, больше похожие на паутину - одни кружева да дырки, - он сипло крякнул от возмущения и неловкого изумления. Они были настолько узкие, что не прикрывали ягодицы даже на треть, а их тонкая прозрачная ткань ничего не скрывала, лишь подчёркивая выпуклость лобка. "Куда, скажите на милость, смотрит её мать? Пристало ли приличной девице носить такое непотребство?" - Платон отвёл глаза в сторону, но всё равно обратил внимание, что пышный треугольник волос уступил место аккуратной стрелке. Очевидно, Нина на днях поработала бритвой. Это открытие смутило ещё больше: такое было немыслимо во времена его молодости. Нахмурив брови, он уже собрался сделать ей строгий выговор, объяснив, что негоже приличной казачке уподобляться портовым девкам, но не успел издать ни звука.
Закусив губу, дочь перебросила через него ногу и опустилась сверху. От ужаса Платон едва не вскрикнул, решив, что она хочет совершить непоправимое. Этот кошмар преследовал его уже несколько ночей подряд. Ему снилось, будто он лишает Нину невинности прямо на глазах у Ильи. Тот стоял и смотрел на них ледяным, обвиняющим взглядом, сокрушённо качая головой. Платон каждый раз просыпался в холодном липком поту, а сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. К счастью, то, что происходило с ним во сне, обошло стороной наяву. Нина лишь плотно прижала его вздыбленное естество к животу своей горячей плотью и принялась тереться, разжигая их половые органы друг о друга сначала медленными, а потом всё более быстрыми кругами.
Немало зим прожил Платон, но ничего подобного ещё не испытывал. Где это дочь такого понабралась? В книжках вычитала или мать надоумила? Скорее всего, второе. Года два назад, возвращаясь домой средь бела дня, чтобы сменить рубаху, он обнаружил Оксану верхом на подушке. Голая, раскрасневшаяся, она даже не смутилась от внезапного вторжения, а лишь подняла руку, как бы прося его немного подождать, и продолжила скачку, пока не вознеслась к облакам. Это зрелище - её взъерошенные рыжие волосы, перекошенное от наслаждения лицо и бешено крутящиеся бёдра - врезалось в память навсегда. И признаться честно, сильно опечалило, ведь под ним жена никогда не выказывала подобной прыти, предпочитая лежать пластом.
Кажется, дочери такие способы удовлетворения тоже пришлись по вкусу. Материя тонких трусов оказалась столь невесомой преградой, что ему довелось прочувствовать каждую складку её распухших половых губ, которые тёрлись о член, опаляя внутренним жаром и омывая телесной влагой. Сделав короткую паузу, Нина взяла его руки и прижала к своей груди, и тут же, сомкнув веки, вновь погрузилась в неистовый танец, отчего её тяжёлая коса закачалась над ним, как чёрный маятник. Контроль был окончательно потерян, Платон не выдержал и минуты такого изощрённого истязания. Сжав кулаки и пробормотав что-то невнятное, похожее на древнее заклинание, он исторгся прямо себе на живот.
— Эка мерзость! - прохрипел Платон себе под нос, глядя, как густые капли семени теряются в жёстких седеющих волосах на его груди.
Не обратив на это внимания, Нина принялась тереться ещё пуще, пока не вскрикнула - коротко, резко -
озабоченная семейка