Впервые за долгие годы ослепительная вспышка наслаждения накрыла её не после, в тихом одиночестве, а здесь и сейчас, во время этого неистового соединения.
Почувствовав её ответные судорожные сжатия, Платон сделал ещё несколько глубоких, выбивающих дух движений и закончил, тяжело обрушившись ей на спину и прижимая к трюмо всем своим весом. Оксана кожей ощутила, как бешено колотится его сердце, отдаваясь ритмичным стуком в её лопатках.
— Почему ты никогда раньше меня так не любил? - негромко спросила она, с трудом поднимая голову и различая в мутном отражении зеркала их сплетённые тела.
Платон ещё не пришёл в себя, пребывая в блаженном оцепенении, и не ответил - да и не нужно было. Разгадка этого вопроса давно стала их общей, невысказанной правдой. Наконец муж отстранился, и Оксана медленно выпрямилась, чувствуя приятную, томительную дрожь в коленях. Не глядя друг на друга, они, чуть пошатываясь от пережитого накала, перебрались на кровать, переводя дыхание в душном полумраке. Не думая отдаваться во власть сна, Платон лежал на боку, и его мозолистая ладонь медленно брела по её телу. Откинув скомканный подол сорочки, он настойчиво оглаживал бедро и складку под ягодицей. Оксана закрыла глаза, позволяя этой тихой ласке разливаться по коже тёплыми кругами.
Разгадать его новое желание не составило труда - оно буквально вибрировало в воздухе, молчаливое, но осязаемое, как жар от костра. Когда-то это было их негласной традицией: несколько раз в году она разрешала Платону заходить в неё с тыла, отдавая себя той плотской утехе, которую муж ценил даже больше, чем искусную работу губами. Но последние три года всё как-то само собой забылось. Он не настаивал, опасаясь, наверное, показаться слишком грубым и навязчивым, а Оксана не напоминала, чтобы не поранить свою гордость в случае отказа. Однако в последнее время многое изменилось. Она предчувствовала, что скоро старый обычай непременно вернётся, а потому каждый вечер тщательно готовилась, выполняя в ванной все нехитрые процедуры. Но проявлять инициативу не спешила, давая Платону возможность самому дозреть до этого дерзкого шага, окончательно и бесповоротно возвращавшего их жизнь в прежнюю, накатанную колею. Сегодня этот шаг был сделан, и Оксана молча потянулась к прикроватной тумбочке, отыскивая в темноте небольшую баночку с густой прозрачной смазкой.
— Это необязательно... - смущённо проговорил Платон, перехватывая её руку. - Если ты не хочешь, я не стану. Не буду через силу тебя ломать.
— Кто сказал, что я не хочу? - прошептала она, обвивая его лицо руками и прикусывая мочку уха.
Оксана сделала всё сама, обильно смазав узкое, горячее кольцо, ведущее в её запретный сад, и давно восставшую плоть мужа, после чего перевернулась на живот и прогнула поясницу. Платон действовал медленно, с несвойственной ему осторожностью, которая была красноречивее любых слов. Первый толчок заставил её уткнуться лицом в подушку, чтобы сдержать сорвавшийся с губ невольный всхлип. Тело сопротивлялось, отзываясь тупой, распирающей болью, которую не могла полностью скрыть даже смазка. Реальность была лишена книжного изящества - она была тяжёлой, пахнущей потом и разгорячённой кожей. Протиснувшись в тугое отверстие, Платон остановился, сжимая железными тисками её талию и давая время привыкнуть. Лишь почувствовав, как напряжённые мышцы постепенно начинают сдаваться под его напором, он возобновил движение. Боль начала медленно, по капле, вытесняться обволакивающей, всепоглощающей полнотой.
Закусив зубами край наволочки, Оксана вцепилась пальцами в металлический каркас. Каждый удар отдавался глубоко внутри, выбивая из лёгких воздух. Кровать раскачивалась, ритмичные телесные шлепки звонко разносились по комнате. Платон накрыл руками её грудь, сжимая и выкручивая соски, а потом потянул на себя. Поддавшись и ощутив, что проникновение стало ещё глубже,
Сережа, Сереженька